Отношения маленькой Мяо с матерью, госпожой Линь, складывались значительно сложнее, чем с отцом, чьё поощрение её любознательности встречало гораздо более сдержанное, а порой и откровенно неодобрительное отношение со стороны матери.
Госпожа Линь, воспитанная в строгих традициях знатного, хотя и обедневшего к тому времени рода, придерживалась вполне традиционных взглядов на надлежащее воспитание дочери — взглядов, включавших прежде всего мастерство в рукоделии, музыке и домашнем хозяйстве, но никак не в чтении государственных документов или изучении философских трактатов.
— Мяо, — с лёгким укором произносила она, заставая дочь за очередным неподобающим занятием, — благородной барышне следует больше времени уделять цитре и вышиванию, а не подобным учёным изысканиям. Как ты найдёшь достойного мужа, если будешь известна как излишне учёная, а не как утончённая, изящная невеста?
— Матушка, — робко возражала девочка, — но отец говорит, что знания никогда не бывают лишними.
Подобные разногласия между родителями относительно воспитания дочери, хотя и никогда не перерастали в открытый конфликт, создавали определённое напряжение в повседневной жизни семьи, вынуждая маленькую Мяо балансировать между желанием угодить обоим родителям и следовать собственным, врождённым склонностям.
Комната матери, куда девочка приходила каждый вечер для обязательного, ритуального приветствия, представляла собой воплощение утончённого женского вкуса — стены, украшенные вышитыми панно с изображением цветов сливы и орхидей, изящная мебель из тёмного дерева, инкрустированная перламутром, и неизменный аромат сандалового благовония, витавший в воздухе.
— Подойди сюда, дитя моё, — произносила мать во время подобных вечерних встреч, усаживая дочь рядом с собой у окна, откуда открывался вид на небольшой садик третьего двора. — Позволь мне научить тебя правильному стежку для этого узора.
В такие моменты, несмотря на глубинные разногласия относительно общего направления её воспитания, между матерью и дочерью возникала своеобразная, хрупкая близость — Мяо действительно училась у матери определённому мастерству в рукоделии, хотя никогда не демонстрировала того подлинного увлечения этим занятием, что проявляла к более интеллектуальным изысканиям.
— У тебя хороший глаз для сочетания цветов, Мяо, — с искренней похвалой замечала мать, разглядывая очередную, аккуратно вышитую дочерью деталь узора. — Жаль только, что ты не проявляешь к этому занятию столько же искреннего интереса, сколько к отцовским книгам.
Постепенно, по мере взросления, маленькая Мяо начинала понимать истинную причину подобной строгости матери — не простое следование устаревшим традициям, а глубокую, продиктованную личным опытом тревогу за будущее дочери в сложном, полном опасностей мире знатного общества, где излишняя учёность женщины могла быть воспринята скорее как недостаток, чем достоинство.
— Мяо, — произнесла однажды мать во время одной из таких вечерних бесед, её голос звучал необычно серьёзно, — я не запрещаю тебе учиться, дитя моё. Я лишь хочу, чтобы ты понимала: в этом мире женщине редко прощают чрезмерную демонстрацию собственного ума. Учись, но учись быть мудрой в том, когда и кому демонстрировать эти знания.
Этот урок, произнесённый матерью в минуту редкой откровенности, останется с Мяо на долгие годы — задолго до того, как ей предстояло в полной мере осознать его глубокую, пророческую мудрость в значительно более суровых обстоятельствах императорского дворца, куда её приведёт судьба спустя много лет после этого тихого, безмятежного детства в родительском доме.