История поиска доказательств происхождения от опальной принцессы Ань Ли растянулась на добрый десяток лет и потребовала терпения, недоступного, пожалуй, никому во дворце, кроме самой Су Мяо, привыкшей мыслить не сиюминутной выгодой, а долгосрочным, многоходовым расчётом — тем самым, которым она некогда выстраивала свои торговые сети. Началось всё с полустёртой надписи на обратной стороне старого зеркала, доставшегося ей по материнской линии ещё во второй, провинциальной жизни, — надписи, содержавшей не более десятка иероглифов, но достаточных, чтобы заронить первое, смутное подозрение о том, что род её матери связан с куда более высоким происхождением, чем скромная семья уездного землемера.
Первым звеном в этой долгой цепи стал монастырь Чистого Лотоса, затерянный в горах в двух днях пути от столицы, — обитель, о которой упоминалось в той самой полустёртой надписи. Настоятельница монастыря, старая и осторожная женщина, поначалу отказывалась даже подтвердить, что архивы обители содержат что-либо, связанное с именем принцессы Ань Ли, справедливо опасаясь, что подобные сведения, попав не в те руки, могут стоить жизни как самим монахиням, так и тем немногим потомкам изгнанной принцессы, что ещё оставались в живых.
***
Лишь спустя два года осторожных, ненавязчивых визитов, щедрых, но не вызывающих подозрений пожертвований монастырю и, что оказалось решающим, спасения обители от разорительного налога, наложенного местным, коррумпированным чиновником, настоятельница наконец решилась довериться Су Мяо и передала ей первый по-настоящему важный документ — дневник придворной дамы, некогда сопровождавшей принцессу Ань Ли в её изгнании и укрывшейся впоследствии в монастыре под чужим именем. Дневник этот, хотя и не содержал прямых доказательств, годных для официального признания при дворе, впервые подтвердил саму историю изгнания принцессы такой, какой она сохранилась в семейных преданиях, передаваемых из поколения в поколение через женскую линию рода.
— Доказательства родства перед законом требуют не преданий и не дневников служанок, — сказала тогда настоятельница, вручая Су Мяо драгоценную реликвию, — а официальных документов: медицинского отчёта, подтверждавшего рождение принцессы у законной жены императора Юнчжэна, и писем, которыми обменивались те немногие сановники, кто знал правду об истинных причинах её изгнания. Эти документы, если они вообще уцелели, следует искать не здесь, а у тех немногих семей, что сохранили верность принцессе даже после её падения.
***
Поиск привёл Су Мяо к Ли Хэну — не к мужу, а к его полному тёзке, дальнему родственнику принцессы по боковой линии, доживавшему свой век в скромном поместье на юге империи. Старик, некогда молодым чиновником служивший при дворе в те самые годы, когда разразилась трагедия отцеубийства, свидетельницей которого стала юная принцесса, хранил у себя связку писем, которыми обменивались несколько верных принцессе сановников в первые недели после её изгнания, — письма, полные страха и сдержанного возмущения несправедливостью, но, увы, недостаточно конкретные, чтобы служить прямым юридическим доказательством родства.
— Медицинский отчёт, о котором вы спрашиваете, — сказал старый Ли Хэн, внимательно выслушав объяснения Су Мяо о цели её поисков, но не выказав ни малейшего удивления, будто ждал подобного визита долгие годы, — хранился в своё время у придворного лекаря, принимавшего роды у матери принцессы. Этот лекарь, опасаясь мести за одно лишь знание истины, бежал вскоре после изгнания принцессы куда-то на запад империи и, по слухам, впоследствии стал буддийским монахом, сменив имя и мирскую жизнь на отшельничество у горы Эмэй.
***
Именно эта нить привела поиски к Чэн Гуану и его сыну Чэн Юаню — торговцам чаем, чьи предки на протяжении нескольких поколений вели дела в тех самых западных землях, куда, по свидетельству старого Ли Хэна, некогда бежал беглый придворный лекарь. Семья Чэн, сама того не подозревая, десятилетиями хранила среди старых торговых записей своего прадеда упоминания о некоем «лекаре с гор», лечившем местных крестьян и монахов в обмен на кров и пищу, — сведения, показавшиеся торговцам чаем не более чем занятной семейной байкой, пока Су Мяо, действуя через доверенных людей своей купеческой сети, не убедила Чэн Юаня внимательнее изучить старые записи прадеда в поисках более точного описания этого таинственного лекаря и места его отшельничества.
Чэн Юань, человек практичный и не склонный к бескорыстным одолжениям, согласился помочь лишь в обмен на выгодные условия торговли чаем с провинцией, где Су Мяо сохраняла обширные связи со времён своей второй жизни, — сделка, которую она заключила без малейших колебаний, справедливо рассудив, что истина, которую предстояло найти, стоила куда дороже любых торговых уступок.
***
Последнее звено этой долгой цепи привело к горе Эмэй, где в маленьком, почти неприметном скиту доживал свои дни древний монах по имени Хуэй Мин — тот самый беглый придворный лекарь, сменивший имя и мирскую жизнь на отшельничество почти шестьдесят лет назад. Встреча с ним потребовала от Су Мяо личного, тщательно замаскированного паломничества под видом обычного благочестивого визита в горные монастыри — единственный способ добраться до отшельника, не привлекая внимания шпионов канцлера Вэй Чжуна, к тому времени уже что-то заподозрившего в её затянувшемся интересе к делам давно минувших лет.
Старый монах, выслушав историю Су Мяо и убедившись, при помощи нескольких точных, известных лишь посвящённым вопросов, в подлинности её происхождения, наконец извлёк из тайника под алтарём своей скромной кельи медицинский отчёт, который хранил все эти долгие десятилетия, — документ, неопровержимо подтверждавший, что принцесса Ань Ли была рождена законной женой императора Юнчжэна, а не наложницей низкого происхождения, как утверждала официальная версия, состряпанная в своё время истинными виновниками отцеубийства ради оправдания её изгнания.
***
— Я хранил этот документ шестьдесят лет, — сказал старый Хуэй Мин, вручая наконец Су Мяо реликвию, ради которой она проделала столь долгий и опасный путь, — не зная, доживу ли я до того дня, когда он окажется в руках человека, способного распорядиться им с умом, а не с одной лишь жаждой мести. Небо, видно, судило иначе, раз послало ко мне не мстительницу, ищущую крови виновных, а женщину, ищущую справедливости для памяти той, что давно уже покоится в неведомой могиле.
Су Мяо, приняв документ с глубоким поклоном, отдающим дань не только принцессе, чьё имя она наконец могла восстановить в правах, но и самому старому монаху, хранившему опасную тайну ценой отказа от собственной прежней жизни, ответила словами, которые, как она сама тогда чувствовала, определяли саму суть её долгого пути через две жизни:
— Справедливость, отсроченная на шестьдесят лет, всё равно остаётся справедливостью, святой отец, если её наконец удаётся восстановить, не пролив при этом крови невинных. Я обещаю вам: правда о принцессе Ань Ли будет открыта миру не как орудие мести, а как восстановление чести, которой её лишили несправедливо, — и это обещание я сдержу, чего бы мне это ни стоило.