Наблюдение за господином Ли Дэминем Су Мяо поручила не своим обычным торговым людям, привычным скорее к делам купеческим, чем к тонкостям придворной слежки, а Сяо Тао, чья природная неприметность и многолетний опыт службы во внутренних покоях позволяли ей замечать детали, ускользавшие от внимания менее опытного наблюдателя. По распоряжению госпожи, служанка, не привлекая к себе внимания, свела дружбу с одной из горничных в доме Ли Дэминя, вошедшую в его хозяйство относительно недавно и потому ещё не успевшую проникнуться той настороженной сдержанностью, что, судя по всему, царила среди старых, давно служащих этому дому слуг.
Собранные через эту неприметную дружбу сведения складывались медленно, крупица за крупицей, но постепенно рисовали портрет человека куда более сложного, чем скромный, лишённый амбиций учёный, каким Ли Дэминь представлялся при дворе: по словам горничной, хозяин её вёл обширную переписку, которую вёл лично, без помощи секретаря, что для человека его положения было делом весьма необычным, а некоторые письма и вовсе сжигал сразу после прочтения, не оставляя от них ни следа в домашнем архиве.
***
— Более того, — доложила Сяо Тао своей госпоже несколько дней спустя, тщательно понизив голос, хотя они беседовали в покоях императрицы, куда, как она хорошо знала, чужие уши доступа не имели, — раз в месяц, обычно в новолуние, хозяин дома отлучается один, без обычной свиты слуг, в некий храм на окраине города, куда возвращается лишь к позднему вечеру. Горничная моя подруга полагает, что он ходит туда молиться в уединении, но мне это кажется странным для человека, столь занятого службой при министерстве обрядов, — уж кому, как не ему, доступны все столичные храмы для молитвы в любое удобное время без нужды в подобных тайных отлучках.
Это сообщение заставило Су Мяо задуматься о новом, куда более прямом пути расследования: если Ли Дэминь действительно встречался в этом отдалённом храме с кем-либо, чьё существование он предпочитал держать в тайне даже от собственных домашних, установление личности этого таинственного собеседника могло пролить свет на истинную природу его связей — связей, которые, если её подозрения были верны, вполне могли выходить далеко за пределы одной лишь фамильной гордости за упущенное величие рода.
***
Проследить за самим Ли Дэминем во время его тайных отлучек Су Мяо не решилась поручить никому из своих людей, справедливо опасаясь, что даже самая осторожная слежка за столь подозрительным и, судя по всему, привыкшим остерегаться человеком может быть замечена и тем самым выдать её собственный интерес к этому делу. Вместо этого она обратилась к содействию Юэ Фэя, чьи связи среди отставных военных, ныне занимавшихся самыми разными мирными делами по всей столице, включали и человека, как нельзя лучше подходившего для подобной деликатной задачи, — бывшего разведчика пограничных войск по имени Дуань Фу, оставившего службу после ранения и промышлявшего с тех пор скромным ремеслом торговца благовониями, чьё дело давало ему законный повод появляться в самых разных храмах города, не вызывая ни малейших подозрений.
Дуань Фу, получив через Юэ Фэя осторожную просьбу о содействии — вновь сформулированную без прямого упоминания истинного заказчика, — взялся за дело с профессиональной тщательностью человека, годами обученного оставаться незамеченным в самой гуще чужого внимания, и уже после первой же отлучки Ли Дэминя в новолуние смог сообщить нечто, значительно продвинувшее расследование Су Мяо вперёд.
***
— Храм этот, — доложил Дуань Фу через Юэ Фэя, а тот, в свою очередь, передал сведения Су Мяо всё той же осторожной, замаскированной под генеалогическую переписку почтой, — посвящён духу-покровителю путешественников и торговцев, место само по себе не примечательное, если бы не одна деталь: настоятель этого храма, как удалось выяснить через расспросы местных лавочников, приходится дальним родственником по материнской линии одному из младших чиновников военного министерства — некоему Ду Хэну, ведающему в этом ведомстве вопросами снабжения пограничных гарнизонов западного округа.
Это имя — Ду Хэн — прежде не встречалось Су Мяо ни в одном из документов, связанных с делом принцессы Ань Ли, но само упоминание должности, ведающей снабжением именно пограничных войск, немедленно напомнило ей о совершенно другом, казалось бы, никак не связанном деле: о тех самых хищениях на военных складах северной провинции, что она много лет назад помогла разоблачить через своих торговых людей, — хищениях, чьи истинные организаторы так и остались тогда до конца не выясненными, поскольку раскрытое дело коснулось лишь мелких исполнителей, а не тех, кто стоял за ними в тени.
***
— Быть может, — сказала она задумчиво госпоже Инь, делясь этим неожиданным открытием во время их очередной вечерней беседы за чаем, — я невольно наткнулась на нечто куда более обширное, чем простое дело полувековой давности об изгнании принцессы. Что, если род Ли-Чан, храня тайну заговора против принцессы Ань Ли, все эти годы использовал добытое молчанием влияние не только для собственного возвышения при дворе, но и для куда более осязаемой, денежной выгоды — вроде тех самых хищений на военных складах, что я много лет назад помогла пресечь лишь частично?
Госпожа Инь, выслушав это предположение с обычной для себя трезвой осторожностью, не спешила ни подтверждать, ни опровергать столь смелую догадку, справедливо заметив, что связь между Ли Дэминем, безвестным чиновником Ду Хэном и давними хищениями на складах пока держится на слишком тонкой, почти умозрительной нити родственных и религиозных связей, недостаточной для сколь-либо серьёзных обвинений. Но само направление расследования, как согласились обе женщины, заслуживало дальнейшего, ещё более пристального внимания — внимания, которое, впрочем, следовало проявлять теперь с удвоенной осторожностью, поскольку дело, начавшееся как поиск справедливости для памяти давно умершей принцессы, начинало приобретать очертания куда более широкого и опасного заговора, простирающегося далеко за пределы одной лишь семейной истории рода Ли-Чан.