С назначением генерала Пан Юя на пост канцлера и завершением масштабной реорганизации государственного аппарата, начавшейся с разоблачения хищений Ду Хэна и завершившейся падением самого Вэй Чжуна, при дворе наконец наступил период относительного затишья — затишья, которое сама Су Мяо, привыкшая за долгие месяцы кропотливых расследований к постоянному напряжению и настороженности, поначалу воспринимала с некоторой непривычной неловкостью, будто человек, слишком долго державший в напряжении каждую мышцу тела, вдруг обнаруживший, что опасность миновала, и теперь не вполне знающий, куда девать накопившуюся, но более не нужную бдительность.
— Странное чувство, госпожа Инь, — призналась она подруге во время одной из их неспешных вечерних бесед, каких у них не было уже давно из-за постоянной занятости расследованиями последних лет, — обнаружить себя вдруг без насущной, требующей немедленного внимания несправедливости, которую следовало бы распутывать. Не могу сказать, что скучаю по тревогам минувших месяцев, но, признаюсь, определённая растерянность в связи с этим неожиданным затишьем всё же присутствует.
***
— Это естественное чувство для человека твоего склада характера, дитя моё, — ответила госпожа Инь с понимающей, чуть насмешливой теплотой давней дружбы. — Но позволь заметить: затишье это ты сама заслужила долгими годами неустанного труда, и вместо того чтобы искать новую несправедливость для распутывания, быть может, стоит наконец позволить себе просто пожить обычной, спокойной жизнью — той самой, которой ты, полагаю, искренне желала себе ещё в свою первую, оборванную столь трагически юность, и которую затем познала лишь отчасти во вторую, провинциальную жизнь, прежде чем судьба вновь вовлекла тебя в водоворот дворцовых интриг и расследований.
Этот совет, произнесённый с обычной для госпожи Инь трезвой проницательностью, заставил Су Мяо задуматься над собственной, давно уже устоявшейся привычкой мыслить каждый день категориями срочных дел и неотложных расследований — привычкой, выработанной, вероятно, ещё в первой её жизни, где промедление и невнимательность обернулись роковой, непоправимой трагедией отравленной невесты, и укрепившейся затем во вторую жизнь необходимостью постоянно бороться за выживание и достойное положение в скромной провинциальной семье.
***
Внуки её, растущие потомки Ань Хуэй и Чжоу Юя, а также недавно родившийся первенец Ли Мина и Мужун Лань, названный в честь прадеда по материнской линии маленьким Мужун Хаем — именем, выбранным в знак почтения к основателю славного воинского рода, — предоставляли теперь Су Мяо тот самый повод для спокойной, лишённой политических интриг радости, о котором говорила госпожа Инь: часы, проведённые за наблюдением за первыми, неуверенными шагами внука, за его первыми словами и играми, приносили ей теперь удовлетворение куда более глубокое и безмятежное, чем даже самые триумфальные победы над коварными заговорщиками прежних лет.
— Знаете, госпожа Инь, — сказала она однажды, наблюдая за тем, как маленький Мужун Хай, ещё нетвёрдо держась на своих коротких ножках, с восторженным, заливистым смехом преследовал бабочку в дворцовом саду, — я начинаю понимать теперь то, о чём вы говорили. Быть может, истинная награда за все годы борьбы за справедливость заключается не в самих победах над злодеями, а в возможности наконец подарить этим детям — моим собственным и их будущим потомкам — мир, в котором подобная борьба требуется значительно реже, чем в те времена, когда я сама была вынуждена вступить в неё столь неожиданным для себя образом.
***
Ли Хэн, чьи государственные обязанности, хотя и оставались по-прежнему многочисленными, теперь протекали в куда более спокойной, предсказуемой обстановке, свободной от постоянной угрозы скрытых заговоров и интриг могущественного канцлера, также нашёл в эти тихие годы возможность для более частого, неспешного общения с собственной семьёй — роскошь, которую прежняя, обременённая множеством политических тревог жизнь редко ему позволяла в полной мере.
— Помнишь, госпожа моя, — сказал он однажды вечером, когда они вдвоём наблюдали за играми внуков в саду, том самом саду возле павильона Пробуждающейся Ивы, где произошёл их самый первый, определивший всю дальнейшую судьбу разговор много лет назад, — тот день, когда мы впервые встретились здесь, в этом самом саду? Ты тогда показалась мне удивительно спокойной и наблюдательной девушкой, совсем не похожей на прочих взволнованных, нервных новоприбывших наложниц. Не думал я тогда, сколь долгий и удивительный путь предстоит нам пройти вместе, прежде чем мы окажемся здесь, наблюдая за играми наших собственных внуков в этом же самом месте.
***
— Быть может, — ответила Су Мяо с тёплой, задумчивой улыбкой, беря мужа за руку с той нежностью, что редко позволяла себе демонстрировать открыто даже теперь, в кругу самых близких людей, — часть меня уже тогда предчувствовала, сколь многое нам предстоит пережить вместе, хотя, признаюсь честно, даже моё богатое воображение не могло предвидеть всей полноты тех испытаний, что выпали на нашу долю за прошедшие годы. Но глядя теперь на этих детей, играющих в саду в мире, ставшем чуть более справедливым благодаря нашим общим усилиям, я не могу не чувствовать, что каждое из этих испытаний стоило того, чтобы быть пройденным до конца.
Так, в тихом, безмятежном спокойствии дворцового сада, среди звонкого детского смеха и шелеста листвы старых ив, некогда бывших свидетелями самого первого, судьбоносного разговора между наследным принцем и незаметной провинциальной наложницей, история Су Мяо обретала новую, более мирную главу — главу, в которой годы неустанной борьбы за справедливость наконец уступали место заслуженному покою и тихой, глубокой радости человека, сумевшего не просто выжить среди опасностей двух прожитых жизней, но и оставить после себя мир, ставший благодаря её усилиям чуточку добрее и справедливее для тех, кому предстояло унаследовать его в будущем.