К позднему утру тучи над горой Шидун начали редеть, а на усыпанных клёновыми листьями тропах становилось всё больше туристов.
Среди них была компания старшеклассников — Пэн Хуэй, Чжан Гожуй и остальные. На выходных решили выбраться в горы, но не прошли и половины пути, как девушки уже начали смеясь жаловаться:
— Я устала…
— Ещё долго?
— Не переживай, до середины горы ещё даже не дошли!
Все вокруг пока только поднимались. Сверху никто не возвращался.
И тут они увидели человека, который почти бегом спускался по ступеням.
Крепкий полный мужчина, тяжело дышащий. На дворе глубокая осень, а лицо и волосы мокрые от пота. Серо-чёрный спортивный костюм тоже промок, местами был испачкан грязью.
Выглядело так, будто он только что со всего маху свалился в реку.
На лбу — рассечение и кровь. Несколько пятен крови попали и на одежду.
Когда мужчина протиснулся мимо школьников, в воздухе остался сильный металлический запах.
Пэн Хуэй страдал аллергическим ринитом. Запах ударил по носу — он сразу чихнул.
— Что так воняет…
Даже когда он ходил с матерью мимо мясных рядов на рынке, кровь не пахла настолько сильно.
Мысль о мясном рынке вызвала обрывочный образ.
Мясник высоко поднимает тяжёлый тесак и рубит красный кусок свинины на колоде.
Бам.
Мясо пополам.
Ещё удар. Ещё.
Куски дробятся, кровь течёт по лезвию, по дереву, брызгает на одежду продавца…
— Наверное, в реку свалился?
— Какая тут река? Скорее в ручей какой-нибудь.
— Может, рыбачил. Не повезло…
Школьники пошли дальше вверх и ещё немного обсудили странного мужчину.
Вот почему не стоит одному лазить по горам. Туристы регулярно попадают в беду. Кого-то спасают, кто-то погибает. Этому ещё повезло — отделался легко. Сломай он ногу, пришлось бы вызывать спасателей.
Чжан Гожуй и остальные быстро забыли об увиденном.
Но Пэн Хуэю почему-то оставалось не по себе.
Он несколько раз оглядывался, пока мокрая тяжёлая фигура окончательно не исчезла внизу.
Топ. Топ. Топ.
Шаги по каменным ступеням были быстрыми, тяжёлыми и неровными.
Кровь капала на тёмно-жёлтые кленовые листья.
Тан Цзиньмин почти бежал.
Его гнала чистая паника. В пустой голове что-то непрерывно гудело.
Что я сделал?
Что я сделал?..
Как такое могло случиться? Как я мог… Цзыбо, остальные…
Нет. Не надо винить себя.
Ты ничего не сделал неправильно. Ни капли.
Ты лишь сделал то, что люди делали всегда. Они сами такие. Все такие.
Сильный пожирает слабого. Это истина. Это настоящий закон мира.
— А-а! — Тан Цзиньмин схватился за голову. — Уйди! Уйди от меня!
Он хотел вытолкнуть этот голос наружу. Именно он заставил его сделать всё. Он говорил, что нужно делать. Он толкал…
Правда?
Я не толкал тебя.
Я всего лишь показал то, что ты сам всегда думал.
Ты подавлял себя. Подавлял много лет.
На самом деле ты терпеть не можешь, когда тебя называют Толстяком Мин. Никогда не любил. В детстве каждый раз злился, когда одноклассники так говорили. Хотел заставить их замолчать.
Потом ты «привык».
Но привычка — это просто способ сделать поражение менее болезненным.
Тебе не всё равно.
Ты просто перестал сопротивляться. Сдался.
Разве я не прав?
Разве несколько минут назад ты не почувствовал, каково это — победить?
Ты всё ещё хочешь побеждать.
— Уйди… — Тан Цзиньмин сильнее сжал голову. Пальцы будто хотели залезть под череп и вытащить голос наружу.
Лицо посинело от напряжения. Он оступился на ступени и едва не покатился вниз.
Тан Цзиньмин остановился, тяжело дыша.
Вдруг захотелось плакать. По-настоящему, в голос.
Перед глазами снова вспыхнули недавние сцены. В ушах — крики.
— Толстяк Мин! Толстяк Мин!.. Не надо!
Откуда взялась такая сила?
Двух высоких взрослых мужчин он поднимал по одному одной рукой, будто ничего не весили, и бросал на камни ручья. Они ударялись, теряли ориентацию, не могли подняться. Стонали, пытались сопротивляться — но были слабее младенцев.
Они ничего не могли сделать.
Они проиграли.
А проигравший сам виноват, что не способен ответить.
Бам. Бам. Бам.
Голова ударяется об острый камень.
Снова.
И снова.
Брызжет кровь.
Потом — кусочки ткани.
Ручей продолжает журчать, только в прозрачной воде появляется красное. Капли падают сверху, растворяются и уносятся течением.
Следом падает что-то ещё.
Разорванное глазное яблоко.
— Нет… нет… — Тан Цзиньмин всхлипнул и поднял глаза к затянутому тучами небу.
Оставшийся свет высветил другие воспоминания.
Университет. Он и Ван Цзыбо. Шутки. Подколы. Выпуск. Первая работа.
Они давно договорились: когда Ван Цзыбо женится, Толстяк Мин будет его шафером.
А если когда-нибудь женится сам Тан Цзиньмин — Ван Цзыбо обязательно войдёт в его компанию друзей жениха.
После начала взрослой рабочей жизни почти все однокурсники исчезли. Иногда ставят друг другу лайки в соцсетях — формальность, о которой оба знают.
Но с Ван Цзыбо всё было иначе.
Они продолжали встречаться и куда-то ездить.
Потому что были настоящими друзьями.
— А-а, убирайся! — Тан Цзиньмин вцепился в голову ещё сильнее.
Чем больше вспоминал, тем сильнее становились боль и вина. Хотелось разломать собственный череп.
Он страдал от того, что сделал, и одновременно в ужасе думал, что будет дальше.
Я не хотел.
Я никогда не хотел сделать это Цзыбо.
И другим тоже…
Перед глазами вспыхнули новые фрагменты.
Женские крики.
Они оцепенели от ужаса, потом пытались бежать.
Но ни одна не убежала.
Тан Цзиньмин не понимал, как сумел двигаться так быстро.
Это не его скорость.
Так не бывает.
Он толстый домосед. Несколько шагов — и задыхается. Несколько лестничных пролётов — и сердце колотится.
Почему теперь он смог догнать их всех?
Почему ты постоянно унижаешь себя?
Так легче?
Если стоять на самом дне и ничего не иметь, то нечего терять. Значит, не нужно выдерживать конкуренцию.
Потому что ты отказался от борьбы.
Отказался от себя.
Но это было раньше, «Толстяк Мин».
Раньше.
Теперь ты другой.
Ты можешь быть другим.
— Уйди… а-а… — Тан Цзиньмин почти опустился на колени, рыдая.
Он хотел удариться лбом о каменную ступень.
Больше не мог слушать.
Это не его мысли.
Не его.
Проходившие туристы недоумённо смотрели. Одна группа что-то обсудила и прошла мимо, решив, наверное, что это пьяный или психически больной человек.
Из другой группы подошла сердобольная женщина средних лет.
— Молодой человек? Вам плохо? Может, помощь нужна? Кого-нибудь вызвать?
— Я…
Тан Цзиньмин замер, а затем ничего не сказал и снова бросился вниз.
Паника заполнила всё тело.
Здесь полно людей.
Они его видели.
У входа в горы камеры — там зафиксировано, что он пришёл вместе с Цзыбо и остальными.
И по дороге они ехали в машине Цзыбо. Видеорегистратор всё записал.
Он пробежал ещё немного и постепенно замедлился.
Куда вообще бежать?
Спрятаться невозможно.
Бежать?
Почему ты опять хочешь бежать?
Сколько лет ты уже только и делаешь, что бежишь?
Подумай лучше. Ты способен не только на это.
Тан Цзиньмин огляделся.
Холодный ветер словно пробирался сквозь одежду прямо в плоть.
Внутри вдруг стало пусто.
Он совершил страшную ошибку. Непростительную. Неисправимую.
Выхода нет.
Наверное, он действительно заслуживает смерти.
Только…
Только…
Слёзы катились из глаз.
Дрожащими руками Тан Цзиньмин достал телефон. На чехле засохли пятна крови.
Он открыл сообщения и написал матери:
«Мама, прости. Я не хотел этого делать».
Потом отцу:
«Папа, прости. Я не хотел этого делать».
Отправив сообщения, Тан Цзиньмин повернул к краю каменной лестницы.
Почти вдоль всего маршрута тянулось низкое каменное ограждение. Взрослый человек легко мог через него перелезть.
За оградой с восточной стороны лежала глубокая долина, почти круглый день затянутая туманом.
Раньше здесь уже случались трагедии: туристы садились на парапет для фотографии, теряли равновесие и падали вниз насмерть.
Теперь Тан Цзиньмин положил обе ладони на камень, подтянул тело и собрался перебраться через ограждение.
И тут правая рука внезапно с силой сжала край.
На лице Тан Цзиньмина появился ужас.
Что… что такое?
Он ещё не успел понять, как правая рука сама взлетела к голове, схватила волосы и резко потянула.
— А-а-а!
Боль была чудовищной.
Он пытался разжать пальцы, но рука больше не слушалась. Наоборот, тянула ещё сильнее.
Под странным углом она словно сама держала хозяина за волосы и тащила прочь от края.
Тан Цзиньмин кричал. На лице вздулись вены, глаза стремительно наливались кровью.
Он чувствовал: правая рука больше ему не принадлежит.
Она ожила.
Это был тот голос.
Теперь он звучал ещё яснее — прямо внутри головы:
«Здравствуй, отрицательный отбор».