Четвёртый цикл, кажется.
Тр-р-ресь.
Растерзанные тела я видел уже не первый день.
Демоны, когда возбуждались боем, превращались в зверей: кусали, рвали людей на части.
Один солдат лежал и молча смотрел на небо.
В последний момент ему досталось мерзко ясное небо.
Он улыбался.
Просто счастливо улыбался, выдохнул застоявшийся воздух — и перестал дышать.
— Нравится?
Мне хотелось съязвить.
Ты должен был злиться.
Проклинать всё.
Кричать: зачем вообще сюда пришёл? Почему не убежал? Почему тебя позволили убить?
Стиснуть зубы и до последнего смотреть на меня налитыми кровью глазами.
— Почему…
Кажется, тогда я и сломался.
Его улыбка была слишком счастливой.
От этого она казалась ещё страшнее.
Руки и ноги дрожали. Все проклятия, вся ненависть, которые я слышал прежде, переносились легче, чем это лицо.
Каким бы хорошим ни был приказ, он лишь уменьшает число погибших.
Если погиб именно ты, разве не естественно ненавидеть человека, который этот приказ отдал?
Даже своего.
Умирающие солдаты, которые видели меня — человека, всё ещё бегающего и оценивающего ситуацию, — должны были орать, ругаться, давиться кровавой мокротой и проклинать весь мир.
Их глаза всегда спрашивали:
**«Почему ты это сделал?»**
За ошибку я получал ещё больше ненависти.
За успех — тоже.
Это нормально.
Война не игра.
Если не хочешь принимать это, нечего было брать меч.
Но тот юный призывник, которого, кажется, ударили по голове, улыбался.
Будто летел во сне.
И просто умер.
Счастливое лицо оказалось страшнее всего.
Потому что счастья здесь не было.
Завтра кто-то замёрзнет. Кто-то, обезумев от голода, выбежит в район засады и будет сожран. Кого-то разорвут шакалы, которые ждут, пока мы ослабеем или ошибёмся.
Врагом были демоны.
Но долгая война направляет ругань не на врага, а вверх — на начальство.
Я, видимый представитель этого начальства, принимал всё на себя.
И снова эти глаза.
Солдаты сидели у костра, даже кровь не оттирали. Кто-то смотрел пусто. Кто-то точил в себе желание убить меня.
Это Герой?
Я когда-то ждал сияющей легенды?
Сколько ни сражайся.
До самого конца.
Не отступай.
Будь храбрым.
Люди остаются людьми.
Они устают.
И ненависть к демонам в конце концов поворачивается против того, кто стоит рядом.
Надо было что-то сказать?
Посадить их за оскорбление начальника?
Я не знал.
«Сильный дух».
«Рациональная добродетель».
Что это вообще такое?
Я знал, что эта ненависть снова обратится против демонов, когда те придут. Эти солдаты будут драться, не жалея себя.
Но отступать уже было некуда, надежду продать словами было невозможно.
Что я мог им дать?
Люди плакали.
Часто.
Солдаты, офицеры, рыцари.
Потому что погиб друг.
Потому что сам выжил.
Потому что умер товарищ.
Потому что сам всё ещё жив.
От боли.
От холода.
От голода.
Потому что надежды не видно.
Но я хотел одного.
Пусть лучше все ненавидят.
Пусть они ненавидят меня, а я ненавижу их.
Так проще.
Это неизбежно.
Я делал всё, что мог.
Мы всё равно оказались здесь.
Я привык.
Но почему тот мальчишка улыбался?
Я видел, как умирают дети.
Думал, что давно онемел.
Почему перед смертью он смотрел на чистое небо?
Я привык к тишине, хрипам, телегам с мёртвыми, кострам, плачу.
В тот день заплакал я.
Громко, не скрываясь.
И всё равно этот цикл закончился уничтожением наших сил.
.
После смерти разум туманился, сил встать не было.
Но надо вставать.
Снова идти.
Увидеть конец.
Эти ублюдки.
Эти суки.
Что я сделал неправильно?
Демоны — понятно. Но я ведь не они.
Я стараюсь идти правильно.
Почему люди сами приходят, а потом смотрят на меня с ненавистью?
Почему некоторые умирают без единого упрёка?
Исчезают, рассыпаются, падают, плачут, кричат.
Я всё заталкивал внутрь.
Даже когда места уже нет.
Даже когда больно так, будто сейчас разорвёт.
Даже когда от мысли о тех, кого больше не существует, становилось бесконечно одиноко.
Это только мои воспоминания.
Для мира их нет.
Прошлая история.
Значит, надо затолкать глубже.
Герой?
Все Герои проходят такое?
Стоят в аду и получают только хитрые взгляды демонов и ненависть своих солдат, пока не привыкают?
Героями становятся те, кто терпит?
Мой голос постепенно потерял мягкость.
Стал грубым.
Жестоким.
Меч — беспощаднее.
Колоть.
Рубить.
Разрывать на части.
Прятаться и бить исподтишка.
Любым способом.
Потому что иначе все те годы, когда я валялся в грязи без достоинства лишь ради выживания, превращаются в оскорбление.
Потому что я — жалкий ублюдок, который даже не смог погасить ненависть тех безумцев, которые пришли за славой и умерли.
Значит, врагов надо рвать на части изо всех сил.
— А.
Вот какие это были глаза.
Теперь я понял, как солдаты видели мир.
Элла Гейнз.
Когда началась её демонизация.
Женщина, которой я верил.
Мой командир. Человек, которого я уважал.
Когда она начала превращаться в демона, среди взглядов врагов и своих солдат внутри меня возникло одно:
**Почему именно вы сломались?**
**Почему раньше меня?**
**Вы не имели права.**
Я сжал меч и бросился разрубить её.
Да.
Я вас понимаю.
Слишком хорошо.
Понимаю до костей.
Все смотрят на меня как на ублюдка. Все ненавидят. Я толкаю товарищей в пасть тигру, потому что это уже не война, где спасают, а война, где лишь пытаются потерять чуть меньше.
Я знаю.
Я знаю, что они умрут.
Они сами выбрали этот путь, но…
В том аду я мечтал только об одном:
**«Пусть умрут сразу».**
Я мечтал, чтобы люди, которых я отправлял вперёд, не возвращались полумёртвыми и не мучились потом.
Чтобы не дёргались.
Чтобы падали как брёвна, как снопы.
Потому что я не мог смотреть на их ненависть.
Потому что уши болели от криков.
А ещё…
[Мы ведь… победим?]
Солдат уже весь разрушен, вот-вот умрёт, а держит меня за руку и спрашивает.
Он хочет придать своей смерти смысл.
А я, ублюдок, который столько раз уже проигрывал, должен вытащить из горла одно лёгкое слово:
[Да.]
И даже это было слишком тяжело.
Поэтому я мечтал, чтобы они умирали на поле боя.
Не возвращались.
Так что же чувствовали вы в этом аду, Элла?
Я понимаю вас лучше всех.
И всё равно… нет.
Я не хочу понимать.
Я ненавижу вас.
Позвольте мне хотя бы кого-то ненавидеть.
Я буду ненавидеть вас за то, что вы сломались.
Не поверю вам.
И спрячу всё внутри.
В следующий раз тоже убью вас.
Мой уважаемый Герой.
Наша надежда, которая столько раз стояла впереди и защищала нас сверху.
Закройте глаза.
Не показывайте другим, что можно сдаться.
…
После смерти я снова ожил.
Сколько ещё?
Где конец?
Что надо сделать, чтобы умереть окончательно?
И тут появилась она.
Аватар Короля Демонов.
Не помню, когда она подошла так близко.
Она смотрела на моё тело, которое выглядело хуже трупа, на глаза дохлой рыбы, на меч, который всё равно пытался впечатать её в землю.
И улыбалась удовлетворённо.
Я вспомнил её слова:
[В итоге вы лишь ставите впереди себя живые щиты? Трусливые лицемеры.]
Я не понимал.
Надо просто убить её.
Разорвать.
Разбить.
Проснуться, стиснуть зубы, идти вперёд.
Кому какая разница, кто ещё умрёт.
Кто выдержит — тот всё равно будет страдать.
В пропитанном демонической энергией воздухе уже надоело искать хотя бы один чистый вдох.
Мне хотелось разорвать её счастливое лицо.
И тогда она сказала:
[Плод скоро созреет.]
Её довольный взгляд пронзил меня.
Боги давали только бесконечные задания.
Бросали в ад без конца и забирали славу.
А демон…
Король Демонов…
Сказала мне самое сладкое и самое желанное:
[Скоро всё закончится. Потерпи ещё немного.]
**Конец.**
И отвратительно, ужасающе… именно с того момента я, как идиот, нашёл надежду в словах демона.
Это был седьмой цикл.
Та надежда снова заставила Эгенира Талфона идти вперёд.
А теперь где-то в пространстве демонов собиралось отчаяние, которое хотело сорвать наконец созревший плод.
Она вспоминала его трупные глаза, разорванное тело, зубы, которыми он до крови прокусил собственные дёсны, лишь бы продолжать.
И улыбалась.
К нему приближалось отчаяние, обещавшее сладкий конец.