Жак Вернер
Я хватаю магическое перо — простую палочку, которая кажется невероятно крошечной в моих больших когтистых руках. Из-за этой резкой разницы в размерах я всегда нахожусь в первых рядах, чтобы запугивать другие кланы своим огромным телосложением, необычным для оборотней-лис.
Затем я поворачиваюсь к небольшому клочку пергамента рядом и на мгновение медлю, пока болезненная тяжесть сжимает мое сердце. Название нашего клана, «Туманные лисы», написано прямо по центру, а под ним — пустое место, где я медленно вывожу свое имя. Мой почерк постыдно небрежен, так как мысли мои витают где-то далеко, и, закончив, я гримасничаю от отвращения.
— Жак… — тихо шепчет мне на ухо Леонна, ее тон успокаивающе нежен, и я тут же снова надеваю свою стоическую маску, чтобы не показать слабость перед другими вождями.
Проклятая Раконтань, проклятые драконы.
Мы отходим от стола и возвращаемся на возвышение, затем садимся в свои роскошные кресла, но белый мех хищника еще никогда не казался мне таким неудобным. Дело не в аудитории — я никогда не чувствовал себя запуганным кем-либо из наших подчиненных вождей, — меня тошнит от самой причины, по которой мы здесь собрались.
Мой дискомфорт настолько велик, что я рефлекторно сжимаю руку Леонны, и ее суровое лицо на секунду озаряется теплой улыбкой — это все, что мне нужно, чтобы снова почувствовать уверенность, — а затем ее взгляд становится острым, когда она продолжает наблюдать за ходом собрания. Я мог бы провести целый день, просто глядя, как ее торжественная красота подавляет других высокомерных лидеров, но у меня здесь тоже есть своя роль, поэтому я копирую ее выражение лица.
Я всегда завидовал ее самообладанию. Она гораздо лучше меня разбирается в политике, поэтому я сосредоточился на том, чтобы быть практичным и полезным для нашей семьи, но это делает меня ужасным вождем. Половина нашей работы — это сплошная дипломатия, так как нам приходится постоянно останавливать кланы, пытающиеся перебить друг друга или даже узурпировать наше положение вождей Туманного Низинного леса, и мне пришлось бы нелегко, если бы не она.
Я просто слишком мягкосердечен, хотя, по крайней мере, мое лицо не соответствует моему характеру, что позволяет мне скрываться среди коварных.
Но кто-то должен иметь сердце в этом логове хитрых и пронырливых лис, поэтому я горжусь своей мягкостью.
И вот мы молча наблюдаем, как другие лидеры кланов тоже записывают свои имена на отведенных им клочках пергамента. Слишком многие из них, кажется, жаждут участвовать в этом событии, что вызывает у меня отвращение, но это вполне ожидаемо от этих жадных лис, и меня утешает тот факт, что хотя бы те, кого мы называем союзниками, имеют приличие выглядеть напряженными или встревоженными.
Обычно я люблю туман, но сегодня он кажется мне слишком мрачным.
В конце концов очередь заканчивается, и все бумаги подписаны каждым кланом. Никто не отсутствует, так что пора переходить к делу.
Леонна и я встаем одновременно, затем подходим к трибуне. Не раздумывая, мы берем по магическому инструменту и прижимаем их к своим горлам.
И она начинает речь, ее торжественный голос разносится по форуму под открытым небом: — Вожди и вождихи, полководцы, лидеры, старейшины и мастера охоты! Мы собрались здесь для выполнения нашего старого договора с Берегом Листьев и Материком. В обмен на защиту наших земель от драконов Раконтани будет выбран один из наших юных сородичей, и он получит лучшее обучение, какое мы можем дать, чтобы вырасти в прекраснейшего воина, какого только может создать Туманный Низинный лес. И когда избранный достигнет совершеннолетия, его отправят в Рабанару, где он будет сражаться от нашего имени, чтобы принести честь и славу нашим кланам.
Их отправят как рабов. В чем же здесь слава?
Но теперь моя очередь, поэтому я вдыхаю и торжественно продолжаю: — Как гласит договор, мы выберем одного из детей наших сильнейших, ибо только тем, кто проявил истинную силу, позволено представлять нас. Это означает, что все семьи из правящего класса обязаны должны участвовать, ибо ни у одного другого класса нет средств, чтобы вырастить лучшего воина-оборотня. А семья избранного получит награду за свою жертву и всю помощь, необходимую для обеспечения качества нашего будущего представителя.
Мы продаем наших детей за деньги. Даже если это ради защиты наших земель, есть те, кто слишком жаждет получить «награды» и «помощь».
Затем слуга забирает все сложенные пергаменты и помещает их внутрь стеклянного шара.
У меня нет ни малейшего желания затягивать это, поэтому я немедленно поворачиваюсь к старейшинам за нашими спинами и вежливо прошу: — Старейшина Моник, пожалуйста, окажите нам честь. — Затем я жестом приглашаю ее подойти.
Милая старушка-лиса поднимается со своего кресла с помощью слуги и направляется к шару. Как только они оказываются перед ним, слуга берется за ручку и начинает вращать шар, перемешивая пергаменты на глазах у всех.
Слуга останавливается через несколько оборотов, затем старейшина протягивает руку к отверстию. Все вожди напрягаются, лисьи уши дико подергиваются. Большинство выражает страх и тревогу, некоторые — безразличие, а слишком многие — возбуждение.
Старейшина Моник берет клочок пергамента и разворачивает его, после чего на форуме воцаряется абсолютная тишина.
— Жак Вернер! — выкрикивает она, и мое сердце останавливается, а все вокруг начинает вращаться.
Меня внезапно охватывает такая ярость, что мне приходится приложить все силы, чтобы не подбежать к ней и не разорвать этот чертов пергамент в клочья.
Но тут Леонна крепко сжимает мою руку, возвращая меня в реальность.
Верно, мне нужно сохранять самообладание.
Я выпячиваю грудь, но не улыбаюсь, затем Леонна и я беремся правой рукой за свое правое ухо — жест, выражающий уважение и честность.
— Для нас честь, что наш ребенок стал избранным, — торжественно заявляет она.
— Для нас честь, что наш ребенок стал избранным, — повторяю я эту ложь, стараясь не хмуриться.
Боги, почему? Почему Алисса?
Алисса Вернер
Офилия тихо напевает заклинание, которое я не знаю. Это почти как пение, она даже наклоняет голову из стороны в сторону в такт. То, как ее длинные белые волосы покачиваются при каждом движении, так красиво, что мы с Неном не можем оторвать от нее глаз, и она дарит нам улыбку, от которой он краснеет (да и я почти тоже).
Затем она медленно взмахивает рукой, и множество разноцветных световых бабочек вылетают наружу, разлетаясь по всему саду. Но большинство просто улетает в туман и исчезает, оставляя лишь горстку тех, что медленно кружат вокруг нас.
— Алисса, возьми камень и попробуй попасть в одну из них, — бросает она мне вызов с ухмылкой. Но ее успокаивающий голос заставляет меня чувствовать сонливость, а не бдительность, поэтому она добавляет идеальную приманку: — Если попадешь, я дам тебе награду.
Ну, идеальная приманка для нас , потому что Ненвью бежит к ближайшему камню и тут же бросает его, но он пролетает мимо цели и исчезает в тумане, заставляя Офилию громко рассмеяться. Бросок мальчика настолько плох, что он опускает голову, его серые щеки краснеют, а серые уши поникают от стыда.
Я упираю руки в бока и хмуро советую ему: — Нен, нельзя просто хватать любой камень и бросать; нужно хоть немного подумать. Вот так.
Затем я беру камешек и взвешиваю его на ладони.
Идеальный размер; этот полетит очень далеко.
Я оглядываюсь и замечаю красную полупрозрачную бабочку, летающую кругами над нашими головами. Она кажется легкой мишенью, поэтому я фиксирую на ней взгляд, готовлю руку, тщательно прицеливаюсь и наконец бросаю.
Камешек летит прямо вперед, как стрела, и попадает точно в бабочку, которая превращается в маленькое облачко дыма и быстро рассеивается, а камешек просто исчезает в тумане.
Офилия нежно хлопает в ладоши с красивой улыбкой, а маленькая Аллура начинает подражать нашей служанке своими милыми детскими хлопками.
— Лис, попала! — кричит она и указывает пухлыми пальчиками, ее маленький оранжевый хвост виляет так сильно, что постоянно задевает платье Офилии.
— Да, я попала, — гордо отвечаю я и глажу младшую сестренку по голове.
Затем Офилия наклоняется ко мне и радостно спрашивает: — Ну, что ты хочешь в качестве награды?
Но прежде чем я успеваю что-либо сказать, Нен спешит ко мне и шепчет на ухо.
— Я хочу, чтобы ты поцеловала его, — немедленно отвечаю я и указываю на Нена. Но Офилия лишь по-доброму улыбается, что означает, что она просто чмокнет его в лоб, поэтому я пристально смотрю на нее и добавляю: — в губы.
Она громко хихикает, и мы оба недовольно дуемся на нее, но она так долго не обращает на нас внимания, что у меня начинают болеть щеки. Затем она внезапно заставляет себя остановиться, ее глаза становятся укоризненными, но улыбка на губах говорит о том, что она все еще насмехается над нами.
— Нет, — отвечает красивая служанка строгим тоном, и я дуюсь еще сильнее. — Награда для тебя, а не для него, — настаивает она.
— Моя награда — видеть, как ты целуешь его, — настаиваю я в ответ.
А она настаивает вдвойне! — О боже. Если ты будешь настаивать на этом, то я отменю твою награду!
Но прежде чем я успеваю утроить свои требования, мы внезапно слышим шаги, улыбка Офилии мгновенно исчезает, ее пятнистые уши подергиваются, затем она осторожно опускает Аллуру на коврик и встает.
— Господин, — вежливо приветствует она и кланяется.
Мы поворачиваемся туда, куда она смотрит, и через секунду в тумане появляется большая тень, затем она принимает форму очень крупного лиса с лисьими ушами, и из тумана выходит папа. Я улыбаюсь, но тут же хмурюсь, так как его лицо вызывает у меня тревогу. Он выглядит серьезным, но папа никогда не выглядит серьезным; это работа мамы.
Он поднимает свою огромную руку и дарит Офилии странно грустную улыбку, шепча усталым голосом: — Вольно. Я здесь только ради Алиссы; мне нужно с ней поговорить.
Э-э…
Офилия выпрямляется и медленно поворачивает голову ко мне, отчего по моей спине пробегает холодок.
Я сделала что-то не так?
Мой разум лихорадочно перебирает все, что я делала в последние несколько дней, но я ничего не помню…
О нет… неужели Офилия рассказала папе об Авалере, которого я убила? Это был несчастный случай! Клянусь! Я не знала, что он принадлежит старейшине Витусу!
Внезапно когтистые пальцы обхватывают меня за грудь, меня поднимают одной рукой, и прямо перед моими глазами появляется круглая, пушистая рыжая борода папы. Он немедленно целует меня в лоб, отчего его мех щекочет мне лицо, затем его когти щекочут мне бока, и я начинаю извиваться, пытаясь вырваться из его хватки.
Нет! Меня обманули! Я думала, меня будут ругать!
Но сначала нужно сбежать! Я упираюсь подошвами ног в его грудь и выскальзываю из его пальцев, как мокрая рыба. Но прежде чем упасть на спину, я превращаюсь в лису, изгибаюсь в воздухе и приземляюсь на лапы, как опытный бандит.
Он определенно попытается схватить меня снова, поэтому я бросаюсь к Офилии, прячусь за нее и выглядываю из-за ее платья. Он просто ухмыляется мне — предупреждающий знак, что он еще не закончил, — поэтому я дуюсь и сверкаю на него своими лисьими глазами, но затем его ухмылка медленно исчезает, и он снова становится серьезным.
— А теперь серьезно. Алисса, пойдем со мной, — приказывает он тоном, не терпящим возражений, затем просто разворачивается и уходит. Я начинаю следовать за ним, но бросаю последний взгляд назад. Офилия тепло улыбается и машет рукой, Аллура мило подражает ей, а Нен обиженно дуется теперь, когда наше веселье закончилось, не успев принести ему награду.
Впрочем, заставлять его ждать поцелуя куда веселее.
Затем я использую когти, чтобы взобраться по одежде папы до его плеча.
Он хмурится на меня. — Не делай этого, ты испортишь мою одежду. Твоя мать ненавидит, когда ты так делаешь, — тихо отчитывает он меня, но не похоже, что его это сильно волнует.
Поэтому я скалюсь на него своей лисьей пастью. — Я не скажу, если ты не скажешь.
Но он щелкает меня по носу, чуть не заставляя упасть.
— Ой… — ною я и чихаю, затем сверкаю на него глазами.
Он лишь посмеивается. — Сама виновата, что не научилась отключать боль в лисьей форме.
Все равно это подло!
Я почти не вижу, куда мы идем из-за этого тумана, но на столбах висят мана-кристаллы, освещающие каменную дорожку, пересекающую травянистый холм. Я однажды заблудилась в тумане, но наш сад окружен стенами, так что я не могу потеряться, понимаешь?
Затем мы доходим до крыльца, и я замечаю двух старейшин, которые потягивают горячий чай, сидя на подушках. В этом тумане не на что смотреть, и я не слышала, чтобы они разговаривали, так что они, должно быть, медитировали или занимались какой-то другой тренировкой чувств, о которой я не знаю.
Папа снимает обувь, прежде чем мы входим, обнажая свои большие, пушистые, когтистые ступни. Это не совсем лисьи лапы, как у Аллуры, но все равно очень круто. Я спрыгиваю с его плеча, превращаюсь обратно в человека, тоже снимаю обувь и несу ее внутрь. Офилия всегда говорит, что мы никогда не должны приносить грязь снаружи в наш дом, и я думаю, что в этом должен быть какой-то глубокий смысл.
— Следи за тем, как опускаешься. Твой пояс развязывается из-за того, как дико ты двигаешься, — спокойно отчитывает меня папа.
Я поджимаю губы и затягиваю пояс платья.
Зачем мы носим такую раздражающую одежду, если она постоянно развязывается?
— Если сможешь двигаться, не развязывая пояс платья Плиер, значит, ты готова к охоте на хищников, — добавляет он, читая мои мысли.
— Все равно глупо… — шепчу я обиженно и отворачиваюсь.
— Не ставь под сомнение, пока не поймешь, — ворчит он и щелкает меня по уху сзади, так что я не вижу, откуда прилетит.
— Ой… — стону я, потирая чувствительный хрящ. Ему нравится бить по черному кончику, именно там, где он наиболее чувствителен.
Затем я замечаю, что у старейшин на лицах глупые улыбки, отчего мои щеки краснеют, а уши горят. Я сильнее поджимаю губы и пытаюсь взять под контроль свое сердце, чтобы они не увидели, как я смущена.
Папа начинает идти, я следую за ним, и мы входим в наш дом, затем звуки приглушенных шагов по деревянному полу наполняют наши уши, хотя вечером работает не так много слуг. В основном это повара и горничные, готовящие ужин, но у них нет охотничьей подготовки, поэтому они, очевидно, производят много шума. Перегородки в комнатах не доходят до высокого потолка, но даже если бы доходили, они тонкие, как бумага, так что здесь мало что может заглушить звук.
Затем я замечаю, что пол начинает теплеть, значит, они готовят и ванну. Ощущение теплой деревянной доски через носки — единственная хорошая часть того, что меня заставили вернуться домой раньше, чем я хотела.
Мы пересекаемся с несколькими присяжными охотниками, которых я никогда не слышу, если только они не проходят прямо мимо нас; они приносят мелких монстров, на которых охотились, чтобы помочь поварам. Но тут мы слышим резкий голос Луизы, эхом разносящийся по дому, отчего я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, и мы с папой обмениваемся ухмылками, так как хорошо понимаем, что ее разозлило.
— Как тебя еще не съел хищник — просто чудо! За тобой, должно быть, следил каждый кровопийца в лесу, судя по кровавому следу, который ты оставил! — кричит она в ярости, и мы входим как раз вовремя, чтобы увидеть, как маленькая горничная с пышными рыжими волосами хлопает по плечу очень крупного серого охотника.
Похоже, он не обескровил добычу должным образом перед тем, как войти. На мешке, который он несет за спиной, нет пятен крови, но нос не врет, и даже я чувствую запах крови, исходящий от него.
Монтегю, серая гора мышц, делает виноватое лицо, оправдываясь: — Прости, Луиза. Слишком долго пришлось искать этого оленя, я бы опоздал к ужину, если бы задержался еще.
— Олух! Мы могли бы просто приберечь его на завтра! — шипит она, обнажая белые клыки, затем фыркает и уходит, ее сердитый топот заставляет волосы подпрыгивать в такт шагам.
— Монтегю снова за свое, — шепчет папа с улыбкой, наблюдая, как тот уходит.
И мне становится любопытно. — Почему мама выбрала его? Он всегда такой неуклюжий, — спрашиваю я, и тут же понимаю, что это звучит грубо.
Но я разговариваю с папой, так что он просто игнорирует мою дерзость. — Иногда просто нужен большой качок, чтобы решать проблемы, — отвечает он, пожимая плечами.
— Разве не тебя мама зовет, когда ей нужна сила? — дразню я с нахальной ухмылкой, затем немедленно превращаюсь в лису и отпрыгиваю от его огромной, покрытой рыжим мехом руки. Я легко могу увернуться от него своими быстрыми маленькими лапками, хотя над выносливостью нужно еще много работать. Меня едва хватает на минуту.
Но прежде чем я успеваю по-настоящему убежать, мои маленькие лапки скользят по начищенному вощеному полу, я падаю на бок, и папа быстро хватает меня за загривок.
— Хватит, — приказывает он грубым голосом, поэтому я прижимаю уши, что всегда смягчает его гнев, и это работает, как всегда: его хмурый вид исчезает, хотя он раздраженно сужает глаза. — Перестань играть; нам нужно поговорить, — добавляет он, теперь уже совершенно серьезно.
— Хорошо… — шепчу я в поражении.
Теперь действительно некуда бежать.
Затем он опускает меня на пол, я превращаюсь обратно в человека, но замечаю, что мой пояс снова развязывается.
Дурацкая одежда.
Мы заканчиваем пересекать общую территорию и наконец доходим до наших личных покоев, отмеченных ярко-оранжевыми деревянными раздвижными дверями и заклинанием, которое включает сирену, если проберется злоумышленник, хотя я слышала ее только один раз, когда мама показывала мне. Мы проходим через оранжевую дверь и входим в главный коридор, затем папа немедленно поворачивает в первую комнату справа и входит, я следую за ним.
Это мамин кабинет, она сидит на подушке, записывая что-то в документах на низком столике перед собой. Она немедленно опускает свое магическое перо и смотрит на нас, затем ее обычный суровый взгляд смягчается до того доброго, который она показывает нам только наедине. Ее большие оранжевые глаза смотрят прямо в мои, и она улыбается, заставляя меня рефлекторно улыбнуться в ответ.
Затем папа указывает на подушку перед маминым низким столиком, я сажусь на нее, а он садится рядом с ней. Они обмениваются странным взглядом, и он кивает, что сбивает меня с толку, потому что я не понимаю, почему они такие скрытные.
После странной секунды молчания мама тихо спрашивает: — Алисса, ты помнишь договор, который у нас есть с империей в отношении Раконтани? — И ее мягкий голос немедленно успокаивает меня.
Я киваю, заставляя уши подпрыгнуть. — Помню; Хомвьюн учил меня этому. Он сказал, что раз в… э-э, раз в десять лет мы отправляем воина в Рабанару, чтобы предста… представлять нас и принести славу нашему клану.
Я замечаю, что лицо папы дергается, что странно, но мама не реагирует и просто мило кивает мне.
— Все верно, — шепчет она мягко и снова бросает взгляд на папу, что тоже странно. Сейчас происходит много странных вещей. Затем она спокойно продолжает: — Мы выбираем одну семью из числа лидеров кланов, полководцев, старейшин и мастеров охоты. Семья, которая должна вырастить следующего воина, была выбрана несколько дней назад…
О…
Она останавливается и сужает глаза, отчего ее улыбка выглядит болезненной, затем заканчивает: — И наш клан был выбран, так что тебя будут тренировать и отправят в Рабанару, когда ты достигнешь совершеннолетия.
И в кабинете внезапно становится так тихо, что я думаю, что только я одна дышу, что очень, очень странно.
— И… это хорошо? — неуверенно спрашиваю я с озадаченным хмурым видом.
— Что? — ворчит папа и несколько раз тупо моргает.
— Разве мы не должны праздновать? — продолжаю я, затем подаюсь вперед и позволяю хвосту вилять. — Я буду представлять Туманных лис! — кричу я взволнованно и скалюсь.
Лицо папы снова дергается, и он даже отворачивается, пока мама слабо улыбается. Не знаю, что сегодня с папой не так.
Затем мама принимает мягкий наставнический тон, что обычно означает, что я сказала что-то глупое. — Да, будешь, но это означает, что тебя ждет очень тяжелая жизнь. — Затем ее выражение становится серьезным, говоря мне, что я не могу шутить по поводу того, что она скажет дальше. — Ты станешь кровавым рабом, так что не будешь сама распоряжаться своим путем, твоя Нить будет привязана к Нити твоего хозяина.
Я озадаченно наклоняю голову и спрашиваю: — Разве Офилия не кровавый раб?
И она дарит мне еще одну болезненную улыбку. — Да, но ей повезло принадлежать к хорошей семье. Семья, к которой тебя отправят, может быть не такой, как наша.
Я встаю и держусь за одно ухо, чтобы торжественно поклясться: — Я выдержу! Я заставлю вас гордиться и принесу честь нашему клану!
Они оба удивленно поднимают брови, лицо мамы напрягается, когда она пытается не улыбнуться, но затем папа наклоняется к ней и шепчет ей в пушистое ухо: — Мы оказали на нее ужасное влияние.
Не думай, что ты единственная с хорошим слухом.
— Думая о ее будущем, лучше всего, чтобы она оставалась такой, — мягко шепчет мама в ответ. Затем она поворачивается ко мне и с вздохом по-доброму предупреждает: — Что ж, но ты должна знать, что твое обучение будет очень суровым.
— Я-я готова! — кричу я как можно увереннее. Я имею в виду, я хочу чтить клан, но это не значит, что я не боюсь своей Судьбы.
И мама кивает. — Тогда мы не будем сдерживаться, но я не верю, что ты вырастешь большой и мускулистой, как твой отец, поэтому думаю, что тренировать тебя в моем стиле лучше.
Папа тоже кивает и мычит: — Согласен. Она быстрая; намного быстрее Ненвью, но она низковата для своего возраста.
Оу… я не хочу быть низенькой.
Затем мама снова становится серьезной, поэтому я навостряю уши, чтобы слушать внимательно. — Имей в виду, что мы не сможем тренировать тебя до конца. В какой-то момент тебе придется жить одной, вдали от этого дома.
И мое сердце внезапно начинает болеть с каждым ударом.
Ал, Нен, Офилия. Мне придется оставить всех вас?
— Я… — начинаю я, но слезы начинают наворачиваться на глаза, затем я шмыгаю носом и заставляю себя сдержать их.
Я не разочарую, я не могу разочаровать.
Я проглатываю боль и сжимаю кулак, затем наконец выкрикиваю: — Я сделаю это! — И удивляюсь сама, насколько сильным получился мой голос.
Мама просто смотрит на меня, и я чувствую давление, исходящее от ее острых глаз. Как будто она проверяет мою храбрость и пытается запугать меня, чтобы я сдалась, но я напрягаю мышцы, чтобы ноги и руки не дрожали, пока упрямо смотрю в ответ.
Я начинаю чувствовать себя странно, так как игра в гляделки длится слишком долго, но, по правде говоря, не так уж и долго. Просто мамино давление заставляет время течь медленнее.
Затем она внезапно заявляет: — Мы начнем завтра утром. Это должно на время заменить утренние уроки с Хомвьюном. — И она также прекращает давление, позволяя мне дышать.
Да!
— Иди прими ванну; Офилия должна быть уже там, — приказывает папа и машет рукой, жестом приглашая меня уйти.
Поэтому я кланяюсь и подчиняюсь.
Я взволнованно спешу в ванную, чтобы рассказать Офилии новости, затем открываю панель с грохотом и застаю Офилию как раз в тот момент, когда она снимает одежду.
— Лис! Не оставляй ее открытой, я раздеваюсь! — шипит она на меня, прикрывая грудь.
Я останавливаюсь на полпути и поворачиваюсь, но мой пояс немедленно развязывается, поэтому я просто позволяю платью развернуться и упасть на пол.
Дурацкая одежда.
Я закрываю панель, затем бегу обратно к Офилии и вижу, что она дуется, складывая мое платье. Ей не нужно было этого делать, но я слишком взволнована, чтобы остановить ее, поэтому просто начинаю выкладывать: — Эй, Офилия, слушай. Я буду как ты. Мама сказала, что меня выбрали для отправки в Рабанару!
Она просто замирает и смотрит на меня широко открытыми глазами, затем я замечаю, что ее белые пушистые уши постоянно подергиваются, и она делает озадаченное лицо. — Прости, что? — спрашивает она слабым голосом.
Я не понимаю, почему она сбита с толку, поэтому просто повторяю: — Я буду как ты. Мама собирается тренировать меня, чтобы я представляла Туманных лис.
Она хмурится и открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но затем внезапно отворачивается.
Я думала, она будет счастливее или хотя бы немного горда, поэтому я озадаченно спрашиваю: — Э-э… Что? Тебе не нравится?
Она поворачивается обратно, и теперь ее лицо нейтрально, но мне не нравится, когда люди так делают; ее «нейтральное» выражение странное. — Я, нет… Это… ты понимаешь, что это значит? — спрашивает она, бормоча, и ее дрожащий голос выдает ее лицо.
Я сужаю глаза и говорю в третий раз: — Мама сказала, что я стану кровавым рабом; как ты.
Затем она дарит мне грустную улыбку, точно такую же, как мама минуту назад, и крепко обнимает меня, но я люблю обнимашки, так что, думаю, это нормально. И вот моя голова зарывается в ее длинные, шелковистые, пахнущие цветами белые волосы.
— Ты… ты справишься. Я знаю, что справишься… — шепчет она мне на ухо, звуча так, будто вот-вот заплачет.
— Я знаю! — радостно кричу я, пытаясь подбодрить ее.
Она хихикает, отпускает меня и показывает гораздо менее грустную улыбку, так что, думаю, мое подбадривание немного сработало. Но она больше ничего не говорит и ведет меня в ванную, затем мы моем друг друга, как обычно. Ее фарфорово-белая кожа всегда безупречна, что заставляет меня завидовать тому, насколько она красива.
Затем мама тоже приходит в ванную, она уже расчесывает свой оранжевый хвост.
— Госпожа, — приветствует Офилия и коротко кланяется.
Мама садится на табурет перед нами и внезапно задумчиво сужает глаза, продолжая расчесывать свой хвост. — Офилия, есть некоторые вещи, которым ты можешь научить Алиссу. Несколько уровней в [Стирке], [Уборке] и [Домашней работе] пойдут ей на пользу, — приказывает она и одаривает вежливой улыбкой.
— Да, госпожа, — принимает Офилия и одаривает меня улыбкой.
— О, а может она научить меня [Готовке] тоже? — спрашиваю я и поднимаю руку, затем вспоминаю, что мама говорила, что я должна поднимать руку прежде чем задать вопрос, но никто меня не ругает, так что все в порядке.
— Луиза научит тебя этому, — спокойно отвечает мама.
И я хмурюсь. Луиза всегда ворчливая, но, думаю, это лучше, чем ничего.
Офилия поливает меня ведром теплой воды, чтобы смыть мыло, затем поворачивается и помогает мыть маму. Теперь, когда я свободна от ее когтей, я захожу в большую каменную ванну и плаваю в дымящейся воде с закрытыми глазами.
— Может Офилия научить меня [Магии иллюзий]? — внезапно спрашиваю я.
— Я не знаю многого, только фокусы для вечеринок, — отвечает она, и я чувствую, что она улыбается, просто по ее тону.
— Именно! — кричу я в ответ, встаю в воде и смотрю на них обеих своими лучшими «полными надежды глазами».
Но мама немедленно отказывает мне: — Нет, тебе нужны боевые навыки, а Офилия не умеет использовать [Магию иллюзий] в бою.
— Оу… — стону я, снова падая в воду.
Остаток времени в ванной мама обсуждает с Офилией, как мы с Аллурой вели себя сегодня. Они не упоминают Авалера, так что, думаю, я в безопасности.
Дурацкая птица. Только слабая, изнеженная может умереть от одного камня. Она даже не попыталась увернуться!
Затем они вытаскивают меня из ванной, чтобы мы могли поужинать, папа уже сидит и кормит Аллуру ее детской едой. Мы садимся на подушки, и Офилия наполняет мою тарелку едой, но я хмурюсь на нее, как будто это живой гоблин.
— Если хочешь вырасти сильной, ты должна съесть все, — по-доброму советует мама, и я знаю, что она снова проверяет мою храбрость.
Я сглатываю и отрезаю кусочек печени. Она темно-фиолетовая, и я знаю только одного монстра с печенью такого отвратительного цвета: Стальной волк, и вкус у нее отвратительный!
— Безболезненное убийство делает добычу вкуснее, — цитирую я то, что всегда говорит мне Хомвьюн.
Затем я кладу вилку в рот.
ФУ!
Я приношу книгу папе и прошу его почитать мне.
— «Радомир, Опустошитель»? — читает он название и приподнимает бровь.
Что?
— Ей нужны эти книги сейчас больше, чем когда-либо, — заявляет мама, и я соглашаюсь, хотя не понимаю, что она имела в виду.
Но я забываю об этом, потому что история Радомира слишком удивительна, настолько, что я засыпаю у папы на коленях и вижу во сне львиного завоевателя. Он великий человек, который берет то, что хочет, и он покорил мое сердце.
Кто-то медленно сжимает мой хвост, отчего я просыпаюсь, но это также очень приятно, поэтому я не просыпаюсь до конца. Но затем они начинают сжимать все сильнее и сильнее, пока не становится больно.
— Ой, ой! Я проснулась! — ною я, извиваясь и пытаясь вырваться из когтей злодея.
Они наконец отпускают меня, поэтому я сажусь и сонно оглядываюсь. Это мама разбудила меня, и она использует свой [Духовный свет], чтобы осветить комнату, потому что солнце еще даже не взошло!
Затем я замечаю отсутствие теплой подушки для тела позади меня, поэтому пытаюсь спросить: — Где папа…? — но мои слова выходят как стоны.
— Он пошел готовить тренировочную площадку, — отвечает мама, каким-то образом понимая меня, но ее голос звучит строго, а лицо выглядит нейтральным, что заставляет меня проснуться, так как я понимаю, что сейчас шутки неуместны.
— А Аллура? — спрашиваю я, заметив, что сейчас нет детского плача.
Ее взгляд становится острее. — С Офилией. Ты бы разбудила ее своим криком.
Да…
— Прости… — смущенно извиняюсь я, глядя вниз.
Затем она вздыхает, и ее глаза смягчаются. — Пойдем, — мягко приказывает она и протягивает мне руку, которую я с радостью принимаю.
Мы покидаем наши личные покои и пересекаем общую территорию, я вижу много присяжных охотников, готовящихся к охоте.
— Не знала, что они просыпаются так рано, — комментирую я, пока мы идем.
Мама фыркает. — Потому что ты всегда просыпаешься слишком поздно. Хищники менее активны на рассвете, — читает она лекцию, затем приветствует охотников, когда мы проходим мимо них.
Мы выходим из дома в травяной сад. Все мокрое от тумана, поэтому мне приходится приподнимать платье, чтобы не испачкать его, что затрудняет удержание пояса, так что я была бы вдвойне раздражена, если бы настроение не было таким серьезным.
Затем я чувствую какой-то зловонный запах впереди, и это заставляет меня волноваться.
Что папа приготовил для меня?
Вскоре после этого я замечаю папу сквозь туман, он держит что-то маленькое и зеленое, что постоянно извивается, пытаясь выскользнуть из веревки, которой оно связано.
Затем я узнаю его. — Гоблин? — спрашиваю я, наклоняя голову.
— Да. Твое первое задание, — отвечает мама, ее голос снова звучит совершенно строго.
Мы останавливаемся перед папой, и он позволяет зеленой уродливой штуке упасть на пол. Она издает свистящий звук, ударяясь о траву, но тут же начинает подниматься снова.
Кажется, он примерно моего роста, и пытается сбить меня с ног, как только встает на свои две уродливые грязные ступни, но папа подсекает его ноги, заставляя упасть обратно. Я вижу что-то отвратительное, болтающееся между его ног, так что, полагаю, это самец. Но почему папа не дал ему штаны?
Папа ставит ногу на спину гоблина, прижимая его к полу, и уродливое существо начинает почему-то хмуриться на меня. Кляп мешает ему говорить, и я уверена, что он не может сказать ничего умного, но я знаю, что у него полно очень маленьких, острых, опасных зубов, готовых укусить меня.
Мне это не нравится, я не хочу здесь быть.
Но тут папа бросает большой кинжал к моим ногам. — Это твое первое задание: возьми этот кинжал и перережь гоблину горло, — строго приказывает он, и я знаю, что мне нельзя отказываться.
Хотя я клялась своим ухом, своей гордостью оборотня-лисы, мое лицо все равно выдает меня и бледнеет. Я никогда никого не убивала (птицы не в счет), и Нен тоже. Я даже никогда не держала кинжал раньше, так как папа никогда не позволял мне (ножи не в счет), поэтому я не знаю, с чего начать.
Я смотрю на маму и вижу, что ее лицо нейтрально, но понимаю, что она снова оценивает меня. Это еще один тест.
— Ты сказала, что сделаешь это, верно? — строго спрашивает она, подтверждая мое подозрение, затем указывает на кинжал. — Покажи нам, что ты имела в виду. Покажи нам, что значит быть Туманной лисой.
Я поворачиваюсь к кинжалу и протягиваю руку, затем замечаю, что дрожу, но это не только страх, мне мешает и возбуждение. Я должна сделать это, несмотря ни на что. Я дала им слово!
Поэтому я заставляю себя схватить кинжал. Он тяжелый. Очень тяжелый.
Затем я поворачиваюсь к монстру. Он начинает извиваться сильнее, теперь, когда у меня в руках оружие, и даже пускает слюни от ярости, но я больше не позволю ему пугать меня.
Я делаю шаг вперед, гоблин рычит, поэтому я стискиваю зубы и делаю еще шаг, и он рычит громче.
Он связан. Он безобиден. Он не причинит мне вреда. Я в порядке. Я в порядке.
Затем я подхожу совсем близко, и зловонный запах какашек и мочи, смешанный с Боги-знают-чем-еще, наполняет мои чувствительные маленькие ноздри. Это ужасный запах, который почему-то напоминает мне старые заплесневелые носки присяжного охотника.
Я должна убить его, я должна показать папе и маме, что могу это сделать. Я вроде как уже убивала, верно? Авалер считается, верно? Да. Я в порядке. Все хорошо.
Папа переносит больше веса на ногу, чтобы гоблин не уполз, затем хватает гоблина за голову и держит ее неподвижно, обнажая шею монстра передо мной.
— Сделай это, — строго приказывает мама.
— Сделай это, — приказываю я себе.
— Ты сможешь, — подбадривает папа.
Я смогу!
Волна дикой ярости внезапно наполняет мое тело энергией, и я прыгаю вперед с криком: — РААХ!
Я прижимаю лезвие кинжала к горлу гоблина, и оно проходит сквозь кожу, как горячий нож сквозь масло, удивляя меня тем, как мало сопротивления я чувствую. Затем плоть разделяется, и хлещет кровь.
Гоблин немедленно начинает булькать и захлебываться собственной кровью, отчаянно извиваясь в последней попытке сбежать. Но папа не сдвигается ни на сантиметр, поэтому я делаю шаг назад и просто смотрю, как гоблин медленно теряет сознание.
Мне дурно.
Я смотрю на свои руки и вижу, что они ярко-красные, покрытые теплой кровью, она даже попала на мое платье и обувь. Кровь повсюду. Так много крови.
— Хорошая работа, Алисса, — мягко хвалит мама, и ее голос наполняет меня счастьем.
— Ты справилась, — хвалит отец, и его голос наполняет меня спокойствием.
Затем он произносит [Очищение] на моих руках и забирает кинжал.
— Вы теперь второго уровня, — объявляет Богиня Роста в моем сознании.
И меня тошнит.