Служанка у двери приподняла занавесь, и вошла Сюэчжань, старшая служанка госпожи Линь. Улыбнувшись, она сказала: «Старая госпожа велела передать, что старший господин много трудился вдали от дома. Шу Жань после Нового года пора будет выдавать замуж, поэтому она распорядилась прислать двух служанок. Обе воспитаны при её покоях.»
Линь Цзиньлоу улыбнулся: «Потом непременно поблагодарю бабушку. Даже о такой мелочи подумала.»
Сюэчжань подумала: «У старшей ветви до сих пор нет наследника, разве это мелочь?» . Искоса взглянув на Чжао Юэчань и увидев её мрачное лицо, она помедлила и спросила: «Они ждут снаружи. Позвать их поклониться хозяевам?»
Линь Цзиньлоу кивнул. Сюэчжань подняла занавесь, и в комнату вошли две служанки лет четырнадцати-пятнадцати. Обе были примерно одного роста. У одной была нежная кожа, хрупкая фигура, тонкие брови и узкие глаза; другая была чуть полнее, с ясными глазами и белоснежными зубами, двигалась плавно и грациозно. Обе производили впечатление исключительно благовоспитанных девушек. Войдя, они сразу опустились на колени.
Сюэчжань указала на них: «Её зовут Кэжэнь, а её Ляньсинь. Забавно получилось: Кэжэнь приходится Шу Жань двоюродной сестрой. Теперь служить старшему господину для неё тоже своего рода судьба.»
Взгляд Линь Цзиньлоу скользнул по девушкам. Красавиц он повидал немало. Эти две были хороши собой, но обладали именно той статью и манерами, что присущи служанкам больших домов. Они не настолько поразили его, чтобы вызвать восхищение, но смотреть на них было приятно. Он сказал: «Раз это подарок бабушки, нельзя ставить их наравне с прочими. Пусть получают содержание по первому разряду. Потом выделите им отдельную комнату в западном флигеле.»
Ляньсинь оказалась девушкой понятливой и тут же поклонилась: «Приветствуем старшего господина и старшую госпожу.» После её поклона Кэжэнь тоже пришлось поклониться, хотя на лице её читалось недовольство.
Линь Цзиньлоу сказал: «Отныне будете служить в Чжичуньгуане.» Взглянув на двух служанок, он вдруг вспомнил Сянлань и спросил: «А где прежняя девушка из восточного флигеля, Сянлань?»
Сердце Чжао Юэчань дрогнуло, но внешне она сохранила равнодушие и ответила: «Та дрянь воровала шпильки и украшения из моих покоев. Я её продала.»
Линь Цзиньлоу уже поднёс чашку к губам, но при этих словах замер. Его взгляд стал острым и тяжёлым. Он посмотрел на Чжао Юэчань: «Продала? Куда?»
Чжао Юэчань ответила: «Её забрала торговка людьми. Откуда мне знать, куда потом перепродали?»
Линь Цзиньлоу усмехнулся и с грохотом поставил крышку чашки на место: «Очень хорошо. Моих слов ты уже совсем не слышишь. Всё больше и больше своевольничаешь!»
Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Сюэчжань невольно втянула голову в плечи и подумала: «Старший господин давно положил глаз на Сянлань и собирался приблизить её. Об этом весь дом знает. А старшая госпожа взяла и продала девушку. С таким нравом, как у него, кто знает, что он сейчас устроит. Лучше уйти поскорее, чтобы не впутаться в семейные дела.» Поэтому она улыбнулась и сказала: «Людей я привела. Старая госпожа ждёт моего возвращения, так что я откланяюсь.» Сказав это, она поспешно ушла.
Хуамэй ласково сказала: «Я провожу сестрицу Сюэчжань.» И последовала за ней.
Кэжэнь и Ляньсинь всё ещё стояли на коленях, не смея пошевелиться. Иншуан подумала, что если Линь Цзиньлоу сейчас прилюдно унизит Чжао Юэчань, а новые служанки это увидят, будет нехорошо. Она поспешно подошла и сказала: «Идите за мной.» Девушки робко взглянули на хозяев, поднялись и последовали за ней.
Чжао Юэчань и без того была в дурном настроении. Хуамэй самовольно сбежала, а вернулась уже наложницей. Теперь старая госпожа ещё и поспешила прислать двух хорошеньких служанок. Если бы кто-то другой посмел унизить её перед прислугой, она давно устроила бы скандал. Но против Линь Цзиньлоу идти напролом не осмеливалась. Поэтому она лишь усмехнулась: «Подумаешь, продала служанку. Что, задела твоё сердце? В Чжичуньгуане хозяйка я. Неужели не могу избавиться от девчонки, которой давно следовало руки отрубить? Цинлань умерла, а ты даже словом не обмолвился. Вернулся и не удосужился поставить ей палочку благовоний. Выходит, зря она тебя любила. Умерла ведь ещё и с ребёнком под сердцем...»
Не успела она договорить, как рядом просвистел воздух. Раздался звонкий удар. Пощёчина оказалась такой сильной, что Чжао Юэчань отлетела в сторону и рухнула на кан. Чашки, блюдца и фруктовые тарелки посыпались на постель и на пол. Она ничего не замечала. Перед глазами плясали искры, в ушах стоял звон, а половина лица онемела от боли.
Лишь спустя некоторое время она пришла в себя. Прижав ладонь к щеке, она недоверчиво уставилась на Линь Цзиньлоу: «Ты... ты ударил меня?» Голос её сорвался, и по щекам покатились слёзы.
Лицо Линь Цзиньлоу было холодным и мрачным. Он молча смотрел на неё.
Чжао Юэчань разрыдалась: «Вот ты какой теперь важный! Полгода дома не был, а первым делом по возвращении бьёшь жену!» Драться с ним она не осмелилась, зато в ярости смела на пол всё, что ещё оставалось на столе.
Линь Цзиньлоу шагнул вперёд, схватил её за ворот и негромко произнёс ледяным голосом: «Тварь! Ты прекрасно знаешь, как погибли Цинлань и тот ребёнок! Пока я ещё считаюсь с семьёй Чжао и сохраняю тебе лицо, не ищи себе неприятностей.»
Увидев его лицо, полное убийственной ярости, Чжао Юэчань испугалась. Рыдания её стали заметно тише. Всхлипывая, она сказала: «Откуда мне знать? Она сама упала и потеряла ребёнка. Какое это имеет отношение ко мне? Я такая несчастная...» И снова расплакалась.
Линь Цзиньлоу усмехнулся, разжал руку и отбросил её на кан, после чего, не оглядываясь, вышел.
Тем временем Хуамэй, воспользовавшись предлогом проводить Сюэчжань, задержалась снаружи. Вернувшись, она долго стояла во дворе, задумчиво глядя на старую сливу. Сицюэ принесла зелёный атласный плащ с меховой отделкой и осторожно накинула его ей на плечи: «Госпожа, не стойте на ветру. Простудитесь.»
Госпожа? Да, теперь она наконец перестала быть «служанкой, подаренной начальством», и стала настоящей наложницей. Опираясь на руку Сицюэ, Хуамэй медленно вернулась в восточный флигель. В комнате уже горела жаровня, и было тепло. Хуамэй легла на кровать. Сицюэ быстро принесла медную грелку, положила внутрь два ароматных уголька в форме лотоса, закрыла крышкой и вложила её хозяйке в руки: «Уголь по норме нам ещё не выдали. Этот я выпросила у старухи из чайной. Пока придётся довольствоваться этим.»
Хуамэй медленно повернула голову и оглядела комнату. После смерти Цинлань помещение пустовало, но обстановка осталась прежней: кровать с балдахином, абрикосовые занавеси с вышитыми птицами и цветами, туалетный столик из сандала в углу, кушетка у кровати с зимним покрывалом из красновато-зелёного атласа, безделушки на многоярусной полке. Даже картина «Прохлада у лотосового пруда» всё ещё висела на стене.
Всё выглядело так, словно Цинлань продолжала жить здесь. Комнату ежедневно убирали, и она была безукоризненно чистой.
Когда-то, приходя сюда, Хуамэй не раз завидовала роскоши этого места. Она помнила, как Цинлань лежала на этой самой кровати. На столике рядом стояла большая хрустальная тарелка в форме листа лотоса, полная свежих фруктов и сладостей. Рядом были фруктовые напитки и тёплый чай. Матушка У и Чуньлин суетились вокруг неё. Снаружи Сянлань и Иньдэ шили для неё одежду. Цинлань всё время улыбалась, то уговаривая её попробовать одно, то предлагая другое.
На лице Хуамэй тоже была улыбка, но сердце её разрывалось от горечи. Её комнатушка в западном флигеле была размером всего лишь с боковую комнату восточного крыла. Там стояло всего несколько предметов мебели, а редкие безделушки она выпрашивала у Линь Цзиньлоу в хорошие дни. Еды и одежды ей хватало, но таких фруктов и лакомств она не видела. Вокруг Цинлань постоянно крутились служанки и старухи, а рядом с ней самой была лишь одна Сицюэ.
Тогда она думала: почему такая глупая женщина, как Ван Цинлань, получила всё это? Она была красивее, умнее и гораздо лучше понимала людей. И однажды обязательно поселится в восточном флигеле.
С тех пор как её дом сгорел, она поняла, что возвращение в семью Линь не сулит ей ничего хорошего. Тогда она решилась на риск. Захватив несколько уцелевших страниц бухгалтерской книги, она попросила брата отвезти её к Линь Цзиньлоу. Тот был потрясён её появлением. Стоя на коленях и обливаясь слезами, она рассказала, как Ван Цинлань погибла из-за найденной книги Чжао Юэчань, погибла вместе с ребёнком. Потом поведала, как ради сохранения этих бумаг её собственный дом был сожжён дотла, и стала умолять о защите.
Услышав всё это, Линь Цзиньлоу пришёл в ярость, несколько раз назвал Чжао Юэчань тварью и оставил Хуамэй рядом с собой.
Она тайно радовалась и думала, что появился шанс. Если ей удастся забеременеть, её положение в семье Линь изменится. Но прошло совсем немного времени, и Линь Цзиньлоу увлёкся чем-то новым. О ней он почти забыл. Хотя всё же относился к ней лучше, чем раньше, и часто дарил ткани и украшения, которые преподносили ему подчинённые.
Вернувшись в дом Линь, она ожидала, что он расправится с Чжао Юэчань. Поэтому она и не церемонилась. Но оказалось, что он лишь слегка наказал обе стороны и не дал ей никакого преимущества.
Хуамэй тяжело вздохнула.
Теперь она действительно жила в восточном флигеле, но почему-то ощущала пустоту внутри.
Сицюэ увидела, что хозяйка неподвижно смотрит в пространство, и встревоженно позвала: «Госпожа? Госпожа?»
Лишь после нескольких окликов Хуамэй пришла в себя. Сицюэ спросила: «Вам нехорошо?»
Хуамэй покачала головой и неожиданно спросила: «Хорошо ли жить в восточном флигеле?»
Сицюэ удивилась: «Конечно хорошо. Почему вы спрашиваете?»
Хуамэй закрыла глаза и сказала: «Ничего. Я тоже думаю, что хорошо.» Раз уж она добилась этого, то не повторит судьбу глупой Ван Цинлань. Она проживёт в семье Линь всю жизнь в богатстве и почёте.
Тем временем Линь Цзиньлоу вышел из комнаты и увидел ожидавшую его Шу Жань. Он сказал: «Найди тихое место и приготовь жертвенник. Я хочу помянуть госпожу Цинлань.»
Шу Жань отвела его в уединённую комнату в заднем дворе. Помещение было пустынным. Посреди стояли таблички с именами Цинлань и её ребёнка. Шу Жань сказала: «Господин и госпожа решили оставить таблички дома. Поскольку старший господин ещё не совершал поминовения, для них выделили отдельную комнату.» С этими словами она зажгла благовония и передал их хозяину.
Линь Цзиньлоу трижды поклонился и поставил палочки в курильницу. Затем взял бумажные деньги и присел их сжигать.
Шу Жань тихо закрыла дверь и осталсяа снаружи.
Глядя на пляшущие языки пламени, Линь Цзиньлоу думал о Цинлань и о ребёнке, так и не появившемся на свет. Сердце болезненно сжималось. Он считался человеком ветреным и повидал бесчисленное множество красавиц. Были женщины куда красивее Цинлань. Но Цинлань стала его наложницей по воле самой госпожи Цинь, а потому отличалась от остальных. Она была кроткой, покорной и мягкой, за что он относился к ней немного теплее. Нельзя сказать, что он любил её до безумия. Но они всё же прожили вместе немало времени. Теперь, когда её не стало, ему было тяжело. Однако сильнее всего болела душа из-за ребёнка, погибшего столь бессмысленно.
Он давно хотел избавиться от Чжао Юэчань. Но на политической арене всё было слишком нестабильно. Семья Линь подвергалась давлению, тогда как семья Чжао находилась на вершине влияния. Поспешный удар мог обернуться бедой. К тому же у него были собственные большие планы. Поэтому пока приходилось терпеть и наблюдать, как Чжао Юэчань ещё какое-то время наслаждается своим положением.
— Тварь! — тихо выругался он.
Подняв взгляд на поминальные таблички Цинлань и ребёнка, он смотрел, как отблески огня окрашивают его лицо и синеватую щетину на подбородке, и негромко сказал: «Потерпите ещё немного. Не пройдёт и года, как я отомщу за вас.»