Та красивая женщина была дочерью второй тётки госпожи Цинь, госпожой Вэй. Они с детства были близки. Позже госпожа Вэй вышла замуж в дом князя Сяньго, хоть и стала второй женой наследника Чжэн Байчуаня, а разница в возрасте между супругами была двадцать лет, всё же жили они вполне ладно. Только после свадьбы лишь через четыре-пять лет у неё родилась дочь, которую назвали Цзинсянь. После этого госпожа Вэй больше не рожала, и Чжэн Цзинсянь стала её драгоценной жемчужиной на ладони. Госпожа Цинь улыбнулась госпоже Вэй:
— Мы с тобой уже давно не виделись. Если бы двоюродный зять не захотел вернуться к корням и поклониться родовому дому, мы, сёстры, ещё не скоро смогли бы собраться.
На лице госпожи Вэй появилась тень тревоги. Она понизила голос:
— У моего господина эти два года здоровье всё хуже, но он всё равно упрямо захотел вернуться посмотреть. А наша Сянь ещё не имеет семьи мужа. Я очень боюсь, что если старый князь закроет глаза, это задержит нашу Сянь... А эта девочка, самое досадное, всё не может выбрать: то высоко не дотянуться, то низкое не подходит. Её отец тоже её балует, если ей самой не нравится, то позволяет ей идти своим нравом.
Госпожа Цинь улыбнулась:
— Какие родители не балуют детей? С Ци у меня такое же сердце: боюсь выдать слишком высоко — будет терпеть обиды, выдать ниже — будет чувствовать себя обиженной, найти ровню — снова боюсь, что юноша окажется нестоящим. Она выпила чарку вина и посмотрела на восточный стол, где сидели барышни.
Там Чжэн Цзинсянь сидела за одним столом с Линь Дунци, Линь Дунлин и другими, неизвестно о чём они смеялись и разговаривали. Она была высокой, плечи слегка широкие, лицо ближе к квадратному овалу, выражение яркое и живое. Хотя черты были красивыми, в них было чуть слишком много героичности, но среди девушек она, наоборот, выделялась особенно заметно. Госпожа Цинь отвела взгляд и улыбнулась госпоже Вэй:
— С такой внешностью и таким нравом Сянь, о чём тебе ещё тревожиться?
Госпожа Вэй вздохнула:
— Ты не знаешь, с детства я её избаловала, и у неё теперь нрав разбойника: сказала — значит так и будет. К тому же она разве что не дурнушка, но с вашей Ци никак не сравнить. Свой ребёнок всегда кажется лучшим.
Госпожа Цинь посмотрела на героичную Чжэн Цзинсянь, потом на мягкую Линь Дунци и почувствовала, что госпожа Вэй говорит правду, но всё же должна была скромно возразить:
— Глупости. По-моему, Сянь — девушка первого сорта. Просто она и Ци хороши каждая по-своему.
Сянлань увидела, что госпожа Цинь и госпожа Вэй увлечённо беседуют, и не осмелилась мешать, поэтому тихо вернулась на галерею. Она увидела, что госпожа наложница Цинлань, Ингэ и Хуамэй сидят за одним столом.
Лицо Цинлань слегка покраснело, видно было, что она выпила немного вина. Она взяла палочками немного закуски и ела маленькими глотками. Хуамэй сидела слева от неё и без конца льстила:
— Я ведь давно говорила, что сестрица способная. Теперь вижу, что и правда. Пир устроен так хорошо, а блюда, оказывается, даже из маринованных цветов, и ново, и вкусно. Только такая, как сестрица, могла придумать такой способ.
Цинлань было приятно, лицо её уже расцвело улыбкой:
— Сестрица, не хвали меня. Какие там новые способы, снаружи люди уже давно наелись такого. Хорошо, если вы не побрезгуете. Вспомнив, что эти несколько столов обошлись в тридцать два ляна серебра, она невольно почувствовала боль в сердце, но видя, что все хвалят, особенно госпожа Цинь, которая впервые смотрела на неё с полным одобрением, снова решила, что серебро потрачено стояще.
Хуамэй улыбнулась:
— Ай-яй, если даже такую еду ругать, тогда, наверное, только пир персиков бессмертия у владычицы Запада сможет войти в рот. Ингэ, правда ведь?
Её речь была лёгкой и игривой, несколькими словами она ещё больше расположила к себе Цинлань, и та тоже засмеялась вместе с Хуамэй. Ингэ сидела слева от Хуамэй, лицо у неё было не слишком спокойное, она ничего не говорила, лишь слегка кивнула и опустила голову, скрывая зависть в глазах. Посмотреть на эту Ван Цинлань: вся в розовом и богатом, щёки румяные, явно живёт крайне привольно. Мало того, что госпожа Цинь стоит за неё, так ещё и старший господин то и дело бегает к ней в комнату, а теперь ей ещё позволили устроить поэтическое общество среди сановных и знатных людей! Даже старшая госпожа такого лица не получала! Госпожа Цинь и старший господин так ей попускают разве не из-за куска плоти у неё в животе? Если бы, если бы её сына не погубила та маленькая дрянь Чуньянь, то сегодня среди цветов и парчи, окружённая людьми, должна была быть она!
В сердце Ингэ стало горько. Дойдя мыслями до больного места, она украдкой уронила две слезинки. Хуамэй посмотрела на Ингэ, уголок её губ тронула холодная усмешка, но, повернувшись к Цинлань, она снова надела горячую улыбку:
— Только что все госпожи хвалили, какая сестрица способная. Даже госпожа Цинь сказала: «Девочка Лань — человек надёжный». Надо знать, госпожа Цинь никого просто так не хвалит. Потом, когда начнут сочинять стихи и песни, сестрица тоже должна занять первое место, чтобы не обмануть больших надежд госпожи Цинь.
Цинлань изначально не хотела сочинять стихи, боялась показать слабость, но, слушая похвалы Хуамэй, снова немного воспарила. Она как раз колебалась, писать или не писать, когда услышала голос:
— Раз госпожа Цинь так хвалит, значит, потом ты должна всех поразить.
Не успели слова прозвучать до конца, как Чжао Юэчань уже села по правую руку от Цинлань. Её прекрасное лицо было исполнено достоинства, на губах висела улыбка, а влажные глаза пленяли своим очарованием. С её приходом весенняя гордость Цинлань тут же исчезла. Она сразу стала скованной, торопливо поднялась и, робкая да покорная, не смела отвечать. Чжао Юэчань изначально ненавидела, что Цинлань сегодня отличилась, но, увидев, как та боится её, выпустила немного злости из груди и равнодушно сказала:
— Садись. Налей мне вина. Цинлань поспешно взяла кувшин и налила Чжао Юэчань чашу.
Хуамэй, увидев, как Цинлань стоит с опущенными бровями и глазами, дрожа от страха, невольно поджала губы. Тьфу, а она-то думала, что Цинлань в этот раз окрепла и сможет побороться с Чжао Юэчань. Оказалось, глина всё равно не держится на стене, мягкая кость как была, так и осталась.
В это время Ингэ вдруг сказала:
— Сегодня сестрица Цинлань и правда блистает. Поэтическое общество устроено так достойно и продуманно, да ещё в животе у неё плоть и кровь старшего господина. Во всём небе и на земле не найти такой полноты счастья. Я смотрю и завидую.
Слова «плоть и кровь старшего господина» она произнесла особенно тяжело.
Лицо Чжао Юэчань, как и ожидалось, помрачнело. Она сверху донизу окинула Цинлань взглядом, кивнула и сказала:
— Верно. Ты счастливая. С того дня, как вошла в дом, госпожа Цинь говорила, что ты хорошо рожаешь и непременно распустишь ветви и листья семьи Линь.
Цинлань с натянутой улыбкой сказала:
— Не смею, не смею...
Чжао Юэчань сказала:
— Ты не смеешь, так кто смеет? Теперь мы все, сверху донизу, только и надеемся на живот младшей сестры.
Она несколько раз тихо рассмеялась, но в этом смехе была полная острота и сила.
Цинлань опустила голову и не смела произнести ни звука.
Она украдкой взглянула на Чжао Юэчань, и аппетит пропал. В первый раз, когда она приехала в южную родовую усадьбу семьи Линь и вошла в дом, чтобы подать Чжао Юэчань чай, она увидела, как маленькую служанку, избитую до крови, две старухи выволокли за дверь, оставляя на земле длинный кровавый след. Она тогда перепугалась до полусмерти, а Чжао Юэчань лишь небрежно сказала, что служанка украла её украшения и она всего лишь слегка наказала её. Говоря это, она смотрела на Цинлань с полуулыбкой, а глаза были как лезвия. Этот приём «убить курицу, чтобы испугать обезьяну» сразу её потряс.
Позже, из-за беременности, ей больше не нужно было ходить к законной жене соблюдать правила. Прошло время, она была широкого сердца и постепенно забыла об этом, только в душе осталась тень страха перед Чжао Юэчань. Но в прошлый раз, когда Чжао Юэчань пришла в восточный флигель и, взмахнув рукой, выплеснула чашку чая в лицо Сянлань, Цинлань видела всё ясно и снова содрогнулась. Только тогда она опять вспомнила: эта законная госпожа и вправду ночная якша!
Чжао Юэчань лишь взяла палочки и стала есть. Цинлань, Хуамэй, Ингэ и остальные не смели притронуться к еде и сидели, затаив дыхание. К счастью, Чжао Юэчань съела всего пару кусочков и поднялась. Она была невесткой, за столом ей ставили только символическое место, сидеть она не смела, поэтому лишь зашла к столу под галереей перекусить, а затем снова должна была идти хлопотать. Цинлань уже получила большое лицо, и теперь Чжао Юэчань нужно было тоже проявить себя, чтобы вернуть немного достоинства.
Когда Чжао Юэчань ушла, Цинлань сразу ожила и снова стала весело разговаривать с Хуамэй. Сянлань стояла вдали и про себя покачала головой. Эта госпожа наложница Цинлань при встрече со старшей госпожой точно мышь перед кошкой, от чего становилось и жалко, и смешно.