На столике из красного сандала стояла нефритовая курильница в форме уточки, из которой тонкими струйками поднимался ароматный дым. На бамбуковой кушетке с подлокотниками из слоновой кости, инкрустированными перламутром, лежал толстый матрас цвета осеннего муската с узором из золотых питонов и монет. На маленьком столике с лаковой росписью в виде бегонии стояла серебряная восьмигранная шкатулка с золотыми фениксами, внутри которой лежали разные засахаренные фрукты. Рядом стояли каменные чашки в форме банановых листьев. Чуньлин тихо подошла с фарфоровым кувшином с рисунком гранатов и долила в чашки янтарного ароматного чая.
Сянлань, накинув стёганую хлопчатую кофту цвета тутового красителя, сидела на кушетке и шила обувь, старательно простёгивая толстую подошву. После того как Чуньлин долила чай, она вместе с Ляньсинь, Шу Жань и другими начала вполголоса обсуждать замену зимних матрасов, пологов и накидок на кресла. В конце концов они выбрали несколько вариантов и принесли их Сянлань на выбор.
Сянлань на мгновение растерялась. Она и не заметила, что уже наступила глубокая осень. После возвращения из дома прошло семь или восемь дней. Линь Цзиньлоу обращался с ней крайне холодно. Его лицо постоянно было мрачным, он не говорил ей ни слова. Во всём павильоне Чжичунь царила гнетущая тишина. Ляньсинь, Чуньлин и остальные служанки прислуживали с величайшей осторожностью, боясь вызвать его недовольство. Однако ночевал он по-прежнему в главных покоях рядом с ней. Каждую ночь Сянлань сворачивалась клубочком и забивалась в угол у стены. Заснув, Линь Цзиньлоу нередко переворачивался и обнимал её, отчего она всякий раз просыпалась, но вырваться из кольца его рук не могла. Она лишь молча терпела и долго не могла снова уснуть. Вчера пришла радостная весть: Линь Цзиньлоу действительно получил повышение до должности тунчжи третьего ранга. Вся усадьба ликовала, посетители шли нескончаемым потоком. Вечером он вернулся изрядно пьяным, но ещё до рассвета снова отправился упражняться в боевых искусствах. Перед уходом он велел передать, что вечером не вернётся ужинать. Услышав это, Сянлань, лежавшая за пологом, невольно с огромным облегчением выдохнула.
Ляньсинь всё ещё ждала, пока она выберет цвет. Сянлань указала на ткань цвета суфан, и Шу Жань сразу распорядилась заменить ею убранство.
Сяоцзюань посмотрела на работу в руках Сянлань и улыбнулась:
— Такая толстая подошва, а красиво ведь не будет.
Затем она заглянула в корзинку и увидела, что там лежат только плотные обрезки ткани тёмно-синих и индиговых оттенков.
— Почему ты используешь такую ткань для верха обуви? В шкафу полно шёлка и атласа. После пошива новой одежды недавно ещё осталось немало лоскутов. Из них получится куда красивее.
Сказав это, она уже собиралась пойти за тканью.
Сянлань поспешно её остановила:
— Скоро похолодает, толстая обувь теплее. Шёлк слишком тонкий.
В этот момент со двора донеслись шумные голоса и смех.
— Что там происходит? Почему так шумно?
Сяоцзюань вышла узнать и вскоре вернулась.
— Пришла одна бессмертная женщина-даос. Она из расположенного неподалёку монастыря Шуйцзингуань. Все зовут её даосом Цуй. Старшая госпожа любит благотворительность и каждый год жертвует её монастырю деньги на благовония, поэтому та часто бывает в усадьбе. Несколько дней назад заболел Юань-гэ, и старшая госпожа поставила в монастыре большую лампу во здравие. Даос Цуй узнала об этом и сегодня пришла выразить почтение. Она только что вышла от госпожи и теперь направляется сюда. Госпожа хочет её принять?
Сянлань нахмурилась. О даосе Цуй она кое-что слышала. Говорили, что в молодости та была весьма распущенной особой. Она была недурна собой и умела кокетничать. Вместе с двумя молодыми женщинами-даосами из монастыря занималась торговлей телом, но делала это очень скрытно. Лишь постоянные знакомые оставались у них на ночь. На людях же она изображала добродетельную служительницу Дао, собирала пожертвования и проводила обряды за деньги. Позже, состарившись, она начала покупать красивых молодых девушек якобы в ученицы, а на самом деле принуждала их к разврату. Среди богатых бездельников её имя было весьма известно. Даже существовало прозвище — Цветочная даоска. Только большинство людей не знало правды.
Настоятельница Динъи, учительница Сянлань, прекрасно знала обо всех её делах и не раз предупреждала держаться от неё подальше. Поэтому, услышав имя даоски, Сянлань сразу всё вспомнила.
— Не хочу её видеть. Скажите, что я плохо себя чувствую.
Нуаньюэ как раз раскладывала на стульях толстые подушки для сидения. Услышав это, она поспешно сказала:
— Почему госпожа не хочет её принять? Даос Цуй очень знаменита. Третий господин простудился, и она всего лишь провела обряд, после чего он выздоровел!
Сянлань ответила:
— Я не больна. Зачем мне её видеть? Не хочу.
Нуаньюэ не сдавалась:
— Болен человек или нет, всё равно полезно встретиться. Она умеет гадать по лицу и предсказывать судьбу, помогает избежать бед и привлечь удачу. Говорят, её предсказания всегда сбываются.
Сянлань взглянула на неё.
— Я сказала, не хочу её видеть.
Нуаньюэ собиралась продолжить уговоры, но Сянлань посмотрела ей прямо в глаза и отчётливо произнесла:
— Я сказала: Не. Хочу. Её. Видеть.
Нуаньюэ замерла. Она открыла рот, но так ничего и не сказала. После возвращения Сянлань из родительского дома её буквально внесли в комнату на руках. Следы пальцев на шее были чёрно-фиолетовыми и выглядели ужасающе. Лицо Линь Цзиньлоу тоже оставалось мрачным. Любой мог догадаться, что Чэнь Сянлань навлекла на себя его ярость. Многие злорадствовали за её спиной и ждали, что она вот-вот потеряет его расположение. Нуаньюэ тоже надеялась именно на это. Но вопреки ожиданиям Линь Цзиньлоу оставил Сянлань рядом с собой. Ни еда, ни одежда, ни содержание не изменились. Вчера, получив повышение, он раздавал деньги своим женщинам. Даже Хуамэй получила лишь двадцать лянов серебра, а Сянлань досталось пятьдесят. Её положение совершенно не пошатнулось.
Кроме того, после возвращения из дома Сянлань заметно изменилась. Раньше она целыми днями рисовала, читала книги или сидела в задумчивости. Ни на что не имела собственного мнения и позволяла другим решать за себя. Казалось, даже если ткнуть её иглой, она не почувствует боли. За глаза её называли «деревянной красавицей». Но теперь в ней словно появилась жизнь. Более того, в ней начала проявляться едва заметная властность хозяйки. Будто Линь Цзиньлоу своей рукой не задушить её хотел, а наоборот, пробудил.
Сянлань убрала работу, положила её в шкаф и вышла из комнаты. Нуаньюэ постоянно старалась ей угодить, но делала это так неискренне, что Сянлань чувствовала внутреннее отвращение. Потихоньку расспросив Тинлань, она узнала, что Нуаньюэ когда-то уже была женщиной Линь Цзиньлоу. Тогда ей стало ясно, что всё это заискивание нужно лишь для того, чтобы чаще попадаться ему на глаза. Сянлань только приветствовала такое стремление и велела Нуаньюэ прислуживать в комнате, подавать чай и выполнять прочие обязанности, не раз оказывая ей поддержку.
После возвращения Сянлань из дома Нуаньюэ два дня ходила чрезвычайно довольная собой. Когда Линь Цзиньлоу отсутствовал, она даже напевала песни на ходу. Только после того, как за повышение он подарил Сянлань пятьдесят лянов серебра, её хорошее настроение исчезло. Наблюдая за её поведением, Сянлань окончательно решила в будущем держаться от неё подальше.
Сянлань вышла из спальни и направилась за дом собирать цветы османтуса. Вдруг из-под навеса послышались голоса. Она осторожно подкралась к углу дома и выглянула. Оказалось, что Ингэ разговаривает с Тинлань:— ...Даже лекарства мне вовремя не приносят. Вчера не выпила отвар, и всю ночь не могла нормально уснуть.
Тинлань ответила:— Потом скажу им, чтобы твои лекарства выдавали как положено и без перерывов. Не беспокойся.
Ингэ нахмурилась. На лице её была тревога.— Дело не только в этом. У меня даже ткани для одежды и обуви больше нет. Скоро зима, а в сундуке всё ещё лежит та же старая ватная куртка. Даже туфли на мне сейчас сшиты из обрезков шёлка. Стыдно смотреть...
— Но ведь старший господин недавно раздал серебро?
— У моего отца чахотка. Всё серебро отправила домой на лечение.
— А разве в прошлом году усадьба не выдала зимнюю одежду?
— Эх, об этом даже говорить стыдно... Ты ведь знаешь, что мой старший брат в десять лет перенёс сильную горячку и повредился рассудком. Вырос здоровенным мужчиной, силы хоть отбавляй, а жениться всё не мог. Только в прошлом году наконец нашлась девушка, согласившаяся выйти за него. Но невестка потребовала, чтобы я попросила старшего господина устроить её младшего брата на хорошую должность в его лавках. Ты ведь знаешь, какое у меня положение перед старшим господином. Да и её брат вовсе не отличается старанием... Тогда невестка каждый день устраивала дома сцены и плакала. В прошлом Новом году я стиснула зубы и отдала ей свою новую зимнюю одежду и комплект украшений. Только после этого она ненадолго успокоилась.Глаза Ингэ покраснели, и она не удержалась от слёз.
Тинлань тяжело вздохнула.— Тебе и правда нелегко приходится. Только ткань для одежды не в моей власти. Зато я знаю, что на складе остался кусок старого мехового сукна. Его немного, но на тёплую куртку хватит. Ещё есть рулон шёлка с испорченным оттенком. Всё равно лежит без дела. Я отрежу тебе немного. По крайней мере сможешь сшить новую пару туфель.
Ингэ поспешно закивала.
Тинлань добавила:
— Только никому ни слова. Если проболтаешься, мне самой достанется. Иди пока домой. Позже я тихонько всё тебе принесу.
— Не скажу! Ни за что не скажу!
Ингэ принялась благодарить её снова и снова и наконец ушла.
Тинлань повернулась, чтобы вернуться обратно, и вдруг увидела Сянлань, стоявшую за углом. Она испуганно схватилась за грудь.
— Ты чего тут стоишь? До смерти меня напугала.
Сянлань улыбнулась.
— Подглядывала, как ты делаешь доброе дело.
Тинлань снова вздохнула.
— Эх, Ингэ и я обе из потомственных слуг. Если покопаться, мы даже немного родственницы. Да и в усадьбу пришли почти одновременно, поэтому всегда были ближе остальных. Если честно, её судьба очень печальна. У неё и раньше здоровье было слабое, а после того как она потеряла ребёнка, стало ещё хуже. Старший господин тоже знает, что она больна, и потому давно к ней не заходит. Её отец раньше был управляющим, а теперь заболел чахоткой. Дома остались только слабоумный сын и ещё один мальчишка десяти лет. Семья фактически погибает. Стоило людям почувствовать беду, как все сразу начали отворачиваться и топтать упавших. Ингэ сейчас очень тяжело. Даже лекарства в усадьбе получает с перебоями, а ещё должна заботиться о семье. Я лишь немного ей помогаю.
Эти слова затронули Сянлань за живое. Она задумалась, а затем сказала Тинлань:
— Пойдём со мной.
Они вошли в спальню. В комнате как раз никого не было. Сянлань открыла сундук, достала двадцать лянов серебра и новую тёплую куртку. Передав всё Тинлань, она сказала:
— Старшая сестра, передай это Ингэ. Мы с ней не слишком близки. Если я сама вдруг отдам ей эти вещи, получится неловко.
Тинлань от неожиданности даже вздрогнула.
— Ты... что ты делаешь?
Сянлань ответила:
— Когда-то мой отец тоже едва не погиб в тюрьме. Поэтому я понимаю тревогу Ингэ. К тому же она действительно хорошая дочь. Как тут не помочь? Пусть это и совсем немного. Я доверяю твоему характеру, поэтому прошу тебя передать всё ей. А можешь даже не говорить, что это от меня, чтобы она не чувствовала себя обязанной.
Тинлань надолго замолчала. Наконец произнесла:
— Сянлань, после такого я даже не знаю, что сказать. Сначала поблагодарю тебя за Ингэ.
С этими словами она низко поклонилась, взяла вещи и ушла.
Тем временем даос Цуй, побывав у Ингэ, направилась к Луаньэр. После взаимных приветствий Луаньэр велела Цуньсинь принести горячий чай и подать свежие фрукты. Даос Цуй жевала засахаренные плоды и разглядывала хозяйку комнаты. Волосы Луаньэр были растрёпаны, лицо без косметики пожелтело и выглядело измождённым. Даос тут же всплеснула руками:
— Ай-ай-ай! Когда я видела госпожу в прошлый раз, вы были прекрасны, словно весенние цветы и осенняя луна. Я ещё подумала тогда, что такой красавицы во всём мире не найти. Как же получилось, что всего за месяц вы так исхудали и поблекли?