Сянлань и смутилась, и рассердилась, невольно принялась вырываться, но тут Линь Цзиньлоу громко расхохотался. Смех его так и сочился самодовольством. Широким шагом он вышел за дверь. Несколько служанок как раз несли подносы по крытой галерее. Увидев их, они остолбенели от удивления и тут же зашептались между собой. Лицо Сянлань вспыхнуло от стыда, и она просто закрыла глаза, решив: не вижу ничего и ладно.
Сицюэ как раз стояла у дверей восточного флигеля и поспешно подняла занавес. Когда все увидели, что Линь Цзиньлоу внёс Сянлань на руках, то словно попали под заклятие оцепенения. Хуамей забыла обмахиваться веером, Ингэ от неожиданности расплескала полчашки чая, а Луаньэр, настраивавшая пипу, едва не сломала ноготь о струну.
Линь Цзиньлоу сохранял полное спокойствие. Он посадил Сянлань на кан, а та тут же отодвинулась в самый дальний угол, подальше от него, прислонилась к стенке, опёршись левой рукой на мягкую подушку, и молча оглядела всех присутствующих. Среди собравшихся только Луаньэр прежде не видела Сянлань. Она внимательно посмотрела на неё и увидела девушку с обликом цветущей бегонии и красотой орхидеи, редкостную красавицу, затмевавшую всех женщин, которых ей доводилось встречать. На её фоне и они сами словно потеряли весь блеск. Сердце Луаньэр кольнула зависть. Но, заметив лёгкую припухлость на щеке Сянлань, явно оставшуюся после пощёчины, она вспомнила, как прошлой ночью Линь Цзиньлоу в ярости явился к ней в комнату, и тут же немного приободрилась. Однако осадок всё равно остался. Хуамей задумчиво покачивала веером. Ингэ бросила на Сянлань один взгляд, затем украдкой посмотрела на Хуамей и снова опустила голову.
Линь Цзиньлоу приподнял брови и распорядился:
— Подайте столики на кан. Нас тут всего ничего, зачем большой стол?
Хуамей улыбнулась:
— Верно сказано. За маленьким столом и веселее.
Тут же принесли два лакированных столика из чёрного дерева с золотой насечкой и поставили рядом. Линь Цзиньлоу сел по-турецки. Слева от него устроилась Хуамей, справа Луаньэр, а Ингэ села на стул напротив. Таким образом Линь Цзиньлоу снова оказался ближе к Сянлань.
Служанки расставили блюда. Сянлань взглянула на стол и увидела множество тарелочек самых разных форм из одинакового синего фарфора динъяо: круглые и квадратные, в форме цветка бегонии, сливы, золотого слитка, тыквы-горлянки. Все размером с чайное блюдце и наполненные всевозможными изысканными яствами.
Луаньэр собственноручно налила Линь Цзиньлоу вина. Хуамей выбрала несколько лёгких закусок и нежные полоски мяса, завернула их в тонкий лист соевого творога, положила на маленькое блюдце с облачным узором и поднесла к его губам.
— Любимое блюдо господина. Попробуйте хоть кусочек.
Однако Линь Цзиньлоу даже не взглянул на неё, а лишь взял кубок вина, который налила ему Луаньэр, и отпил глоток.
Хуамей неловко улыбнулась, но вскоре снова натянула улыбку и подала ему другой рулетик.
— Тогда попробуйте этот. Утиное мясо я сама разбирала и мариновала в бочке. Оно пропиталось всеми соками, сладкое и ароматное.
В этот момент Луаньэр тоже подала ему кусочек жареного мяса на косточке. Линь Цзиньлоу взял его прямо с её палочек и съел, окончательно оставив Хуамей ни с чем.
Сянлань всё прекрасно видела и подумала:
«Хуамей всегда была очень умной. Среди наложниц именно она прежде больше всех нравилась Линь Цзиньлоу. А теперь он уже дважды публично выставил её в дурном свете. Видно, чем-то она всё же прогневила этого господина».
Хуамей поставила блюдце обратно, но в душе насторожилась. Она снова и снова прокручивала в голове недавние события. Вспомнила, как Линь Цзиньлоу намекал ей в комнате, а она прикинулась дурочкой. Видимо, именно это и вызвало его недовольство.
А вот Луаньэр, увидев, как Хуамей потеряла лицо, а её саму Линь Цзиньлоу дважды удостоил внимания, вся засияла. Воодушевившись, она тут же начала распоряжаться:
— Сестрица Хуамей, передай блюдо с фениксовым мозгом. Господин его очень любит. Остынет и вкус уже не тот.
Потом повернулась к Ингэ:
— Сестрица Ингэ, налей мне чашечку фруктового вина. Это старое вино слишком крепкое. Ещё пару глотков и я под стол свалюсь.
Затем окликнула служанку Хуамей:
— Сицюэ, принеси мне тазик горячей воды. Я вымою руки и сама очищу для господина речных креветок.
Сицюэ едва сдерживала раздражение. Служанка Луаньэр, Цуньсинь, стояла рядом, но Луаньэр нарочно распоряжалась ею, явно желая унизить Хуамей. Сицюэ взглянула на хозяйку. Та едва заметно кивнула, и ей пришлось принести серебряный таз с горячей водой и полотенце.
Линь Цзиньлоу будто ничего не замечал. Медленно перебирая блюда серебряными палочками, он пробовал понемногу из каждого.
Луаньэр совсем воспрянула духом. Обернувшись к Сянлань, она свысока сказала:
— Сянлань, подай мне ту подушку. Стена холодная, долго прислоняться вредно.
Весь этот спектакль показался Сянлань одновременно смешным и нелепым. Не будь её сердце так тяжело, она бы, пожалуй, рассмеялась.
«Эти игры наложниц за благосклонность хозяина вообще-то печальны, жалки и до крайности скучны. Но с такой особой, как Луаньэр, всё это становится даже немного забавным».
Она протянула свою подушку Луаньэр.
Та напевала что-то себе под нос, принимая подушку, но не облокотилась на неё, а подложила под ноги.
Линь Цзиньлоу взглянул на неё. Хуамей тут же сказала:
— Быстро принесите госпоже Сянлань новую подушку с зелёным шёлком, которую я недавно сшила.
Сицюэ действительно принесла две новые подушки. Затем Хуамей даже предложила Сянлань своё место. Но Сянлань лишь крепче сжала губы и отвела взгляд.
Луаньэр тихо пробормотала:
— Подумаешь, какие манеры. Строит из себя благородную барышню, чистую и непорочную.
Хотя говорила она негромко, услышали все.
Затем она снова придвинулась к Линь Цзиньлоу и подняла руку:
— Господин, помните браслет из нефрита, который вы мне подарили? Мне он не понравился, и я его разбила. Вы обещали подарить другой, из золота и агата. До сих пор не вижу. Только заранее говорю: если слишком дешёвый, носить не стану. Стоить должен не меньше ста лянов серебра.
С этими словами она искоса взглянула на Сянлань, и в её глазах читался явный вызов.
Сянлань замерла, а потом едва не рассмеялась.
«Да хоть весь дом Линей он тебе подарит. Какое это имеет отношение ко мне? Неужели ты думаешь, что я, как все женщины в этой комнате, считаю этого разбойника драгоценным сокровищем?»
Она отвернулась и снова уставилась на ленты своей юбки.
Зато улыбка Хуамей стала натянутой.
— Батюшки мои, пара браслетов за сто лянов? Такое впору носить только госпоже или барышне. Недавно я сшила господину несколько комплектов одежды, и лишь тогда он велел выдать мне пятьдесят лянов на три золотые шпильки. А теперь сестрица одним словом просит вдвое больше. На таком фоне я совсем выгляжу старым подгоревшим свитком.
Луаньэр усмехнулась:
— Это господин сам пожелал мне пообещать. Сумеешь, сама попроси.
Ссора была уже совсем близко.
Линь Цзиньлоу с глухим стуком поставил кубок на стол.
В комнате мгновенно воцарилась тишина.
Он посмотрел на Луаньэр и сказал:
— Спой что-нибудь.
Та велела Цуньсинь принести пипу, настроила струны и запела:
— «На траве жемчужинами висят капли росы, в лазурном небе скрывается ледяная луна, взор устремлён к небесам и водам...»
Не успела она допеть первую строку, как Хуамей прикрыла рот веером и рассмеялась:
— Ой, сестрица опять запела «Сон мандаринок». Каждый раз за столом, в девяти случаях из десяти, ты поёшь именно это. Особенно когда доходишь до слов: «Женщинам в этом мире стоит обрести хоть долю красоты, как на их долю приходится доля мучений; стоит обрести хоть долю таланта, как прибавляется доля бедствий», так сразу глаза на мокром месте, будто и вправду считаешь себя Лю Яньбо.
«Сон мандаринок» как раз был любимой пьесой Луаньэр. В ней рассказывалось о служанке Лю Яньбо, которую хозяин Ван Хуйфэн, покорённый её красотой и талантами, взял в наложницы. Позже Ван Хуйфэна оклеветали и бросили в тюрьму, семья его распалась, и лишь Лю Яньбо ради него повсюду хлопотала, претерпевая всевозможные невзгоды. Затем ей встретился окружной инспектор восьми областей, благодаря которому она смогла очистить имя Ван Хуйфэна. Тот вернулся на службу и впоследствии сделал Лю Яньбо своей законной женой. Так они прожили вместе до глубокой старости.
Каждый раз, когда Луаньэр исполняла эту пьесу, она неизменно предавалась грусти, воображая себя той самой Лю Яньбо: талантливой и прекрасной, но рождённой в низком положении. Она не знала, когда сможет дождаться дня, чтобы стать законной госпожой дома, и потому раз за разом пела эту пьесу для Линь Цзиньлоу.
Сегодня же Хуамэй без всякой жалости выставила её сокровенные мысли напоказ. Луаньэр от стыда и досады вспыхнула, швырнула пипу на кан и сказала:
— Я человек глупый, знаю только эту пьесу. А не споёт ли сестрица Хуамэй что-нибудь для нас?