К этому времени уже наступила зима, да ещё и приближался день рождения Цинь-ши. Поскольку Линь Чанчжэн уехал в Шаньси, в усадьбе не было такой суеты, как в прежние годы. Храмы и даосские обители прислали несколько подарков, а также отборные свежие фрукты с жертвенных подносов, собранные в большой короб. Родственники и друзья, поддерживавшие близкие отношения с семьёй, присылали одежду, обувь, кошельки, безделушки и прочие подарки.
Поскольку это был не юбилей, сама Цинь-ши не хотела устраивать пышное празднество. Даже от посещения храмов, молитв и обрядов отказались. Лишь пригласили нескольких монахов и монахинь два дня подряд читать сутры о прибавлении счастья и долголетия.
Однако Линь Чанчжэн уже занимал высокий пост, а Линь Цзиньлоу обладал большой властью. Потому желающих прислать поздравления оказалось столько, что они готовы были едва не снести порог дома.
В этот день Сянлань сидела на большом кане за ширмой из зелёного газа и занималась рукоделием. Подняв голову, она посмотрела за ширму.
Линь Цзиньлоу сидел снаружи и просматривал толстую стопку списков подарков. Все они уже были предварительно отобраны его помощниками. Последние два-три дня каждый день приносили по четыре полных серебряных подноса.
То, что можно было принять, Линь Цзиньлоу откладывал в одну сторону, то, что следовало вернуть, в другую. Несколько списков он вообще выделил отдельно.
Шу Жань сидела рядом с кистью в руке и по его указаниям делала пометки.
С тех пор как Шу Жань вернулась в Чжичуньгуань, прошло уже несколько дней. Едва появившись, она принялась наводить порядок. Все полномочия вновь сосредоточились в её руках. Непослушных служанок и старух либо били, либо наказывали. Никого из людей, которых продвигала Цзыдай, не обошли стороной.
Шу Жань чувствовала себя крайне удовлетворённой.
Цзыдай тоже осталась в Чжичуньгуане, но теперь держалась словно побитая собака. Целыми днями сидела у себя и почти не выходила. Даже в главный дом ей больше не позволяли входить.
Среди прислуги ещё оставались несколько грубых служанок и старух, прежде поддерживавших с ней хорошие отношения, но и те теперь держались на расстоянии. Остальные и вовсе обходили её стороной и шептались за спиной.
Слухи о том, будто Сянлань стала высокомерной и заносчивой, существовали лишь на словах. Никто не видел этого собственными глазами. А вот то, как Цзыдай потеряла лицо перед Линь Цзиньлоу и пила воду после омовения ног Сянлань, видели все.
В итоге слухи разрослись настолько, что превратились в историю о том, будто Цзыдай пыталась соблазнить господина, потерпела неудачу и была вынуждена пить воду после омовения ног. Её достоинство оказалось растоптано окончательно.
Даже лицо матушки Хань от злости стало зеленоватым.
— Если бы не ради лица госпожи, её давно бы уже выгнали, — объясняла Шу Жань Сянлань. — У старшего господина есть несколько охранников, которые до сих пор холосты. Выдать Цзыдай за одного из них было бы даже почётнее, чем за обычного слугу. Только вот матушка Хань этого не переживёт и ещё нажалуется госпоже. Тогда и вас незаслуженно заденет. Потому пока её оставили. Главное, чтобы не пускали в главный дом и не мозолила вам глаза.
К Сянлань Шу Жань относилась с подчёркнутым уважением.
Она лично отобрала для неё четырёх служанок, каждая из которых была ловкой и сообразительной.
Сяоцюэ, не отличавшаяся особыми амбициями, восприняла это спокойно.
А вот Чуньлин поначалу испугалась, что новенькие займут её место. Поэтому стала ещё усерднее угождать Сянлань.
Лишь когда Сянлань передала всех четырёх девушек под её управление, Чуньлин наконец успокоилась и даже почувствовала некоторое самодовольство.
Тем временем Чуньлин сбрызнула вышивку в виде персика долголетия рисовым вином, тщательно разгладила её утюгом и подала Сянлань.
Сянлань осторожно натянула вышивку на шёлковую основу.
Она шила четырёхсторонний мешочек-хэбао. Всё-таки у Цинь-ши день рождения, нельзя же приходить с пустыми руками.
Закончив разбирать подарки и приглашения, Линь Цзиньлоу велел Шу Жань отнести всё в кабинет. Потом потянулся и вошёл за ширму.
Усевшись на кан рядом с Сянлань, он долго смотрел на неё, а затем сказал:
— Мой кошелёк уже старый. Потом и мне сошьёшь новый.
С этими словами он снял с пояса квадратный кошелёк из чёрного парчового шёлка с золотой вышивкой и бросил рядом с ней.
Сянлань посмотрела.
Кошелёк был вовсе не новым, но и старым назвать его было трудно. Пользовались им совсем недолго.
Она подняла голову и молча взглянула на Линь Цзиньлоу.
Тот кашлянул.
— Похолодало. Не могу же я всё время носить шёлковый. Потом сделай мне меховой, с золотой окантовкой.
Сянлань только кивнула.
Линь Цзиньлоу продолжил:
— Сегодня вечером я ужинать здесь не буду. Меня пригласил к себе хоу Юнчан. Наверное, разговор опять пойдёт о браке третьей сестры. Его родители давно умерли, всеми делами занимается двоюродный дядя. Он боится проявить недостаточное уважение к нашей семье. У второго дяди опять обострилась старая болезнь, поэтому дед велел ехать мне.
Сянлань невольно удивилась.
Она прекрасно помнила, как однажды случайно увидела тайную встречу Линь Дунлин с молодым мужчиной. Потому была уверена, что когда ей подберут жениха, она непременно устроит скандал.
С её характером без слёз, истерик и угроз покончить с собой дело бы не обошлось.
Но неожиданно всё затихло.
Лишь Ван-ши жаловалась, что маркиз слишком стар. Хотя от первой жены детей у него не осталось, две наложницы уже родили ему наследников. Старший незаконнорождённый сын был почти ровесником Линь Дунлин.
Мысль о том, что её нежную дочь отдают второй женой в такой дом, приводила Ван-ши в отчаяние.
Однако Линь Чанмин был чрезвычайно доволен возможностью получить столь влиятельного зятя. Да и сам маркиз пользовался особой благосклонностью императора, находился в расцвете сил и славился прямодушием и великодушием.
Даже Линь Цзиньлоу отзывался о нём весьма высоко.
В конце концов Ван-ши нехотя согласилась.
Хотя и считала, что дочь сильно обидели, потому в последние дни изо всех сил готовила для неё приданое.
Сначала Линь Дунлин действительно устроила шумную сцену, но потом почему-то внезапно успокоилась.
Раз уж она решила смириться с этим браком, Сянлань и подавно не собиралась вмешиваться.
Да и до дел семьи Линь ей не было особого дела.
Поэтому она лишь молча кивала на слова Линь Цзиньлоу.
— Если вечером станет скучно, позови кого-нибудь поболтать, — продолжал он. — Сяо Чу рассказывал, что у них дома есть женщина-сказительница. Потом велю пригласить её к нам, пусть расскажет пару историй.
В этот момент снаружи послышался топот.
В комнату вбежал Линь Цзиньюань.
Увидев старшего брата, он радостно крикнул:
— Старший брат!
И тут же бросился к нему.
Хотя Линь Чанчжэн любил младшего сына, он всегда держался как строгий отец и чаще поучал, чем баловал. Поэтому Линь Цзиньюань немного его побаивался.
По пословице «старший брат заменяет отца» Линь Цзиньлоу относился к нему совсем иначе.
Он играл с ним, брал на прогулки и всячески баловал.
Поэтому мальчик с детства считал старшего брата даже ближе родного отца.
Линь Цзиньлоу широко улыбнулся, поднял брата на руки и усадил на кан.
Затем велел Ляньсинь принести сладости и приготовить фруктовый напиток из фруктового сиропа, пожалованного дворцом.
Линь Цзиньюань перекатился по кану и с хохотом снова бросился к брату.
Линь Цзиньлоу одной рукой схватил его за лодыжку и поднял вниз головой.
Линь Цзиньюань пришёл в полный восторг и принялся визжать от счастья.
Кормилица и служанки у двери чуть не умерли от страха, но вмешиваться не осмелились.
Наконец Линь Цзиньлоу аккуратно бросил мальчика обратно на кан.
— Хватит. Передохни немного. Пусть сестрица Сянлань почистит тебе каштаны.
Щёки Линь Цзиньюаня раскраснелись от смеха.
Сянлань подала ему напиток.
За время пребывания в покоях Цинь-ши мальчик успел хорошо с ней познакомиться.
Он был умён не по годам и прекрасно понимал, какое положение Сянлань занимает рядом со старшим братом.
Поэтому постоянно называл её старшей сестрой и умел говорить приятные слова.
Ему нравилась её мягкость.
Устроившись головой у неё на коленях, он тянулся за сладостями.
Когда он потянулся за третьим пирожным, кормилица поспешила остановить его:
— Молодому господину больше нельзя.
Линь Цзиньюань надул губы и сразу пожаловался брату:
— Брат, посмотри на неё!
Он специально протянул последние слова.
Линь Цзиньлоу нахмурился:
— Всего лишь пирожное. Что тут запрещать?
Кормилица поспешно поклонилась:
— Старший господин не знает. У служанки из покоев третьей госпожи появилась оспа. Госпожа очень испугалась. С самого утра убирали комнаты и приносили жертвы богине оспы. Старая госпожа велела молодому господину соблюдать диету и не есть жареного. Эти пирожные жареные. Две штуки ещё ничего, но больше уже опасно.
Линь Цзиньлоу нахмурился ещё сильнее.
— Раз так, больше не ешь.
Он велел убрать блюдо.
Линь Цзиньюань сразу расстроился.
В покоях бабушки и матери ему и без того редко позволяли есть сладости. Теперь он принялся капризничать и льнуть к брату.
Линь Цзиньлоу наклонился к его уху:
— Будешь послушным, получишь от меня одну вещицу. У меня есть игрушка из Персии. Очень хитро устроенная.
Мальчик тут же забыл о пирожных.
— Хочу! Хочу посмотреть!
Линь Цзиньлоу внезапно подхватил его под мышку и понёс наружу.
Линь Цзиньюань снова залился смехом.
Уходя, Линь Цзиньлоу бросил через плечо:
— Собери для Юань-гээра коробочку лёгких сладостей и потом отправь ему.
Сянлань проводила его взглядом.
Улыбающийся Линь Цзиньлоу совершенно не походил на того жестокого и свирепого человека, которого она знала обычно.
На какое-то мгновение она даже растерялась.
Лишь спустя время опомнилась и велела Чуньлин принести круглую коробку.
Выбрав несколько видов сладостей, она подумала ещё немного и отдельно собрала мягкие пирожные для старой госпожи.
Отнести угощение в покои старой госпожи считалось почётным поручением.
Но Сяоцюэ где-то не было, а Чуньлин не желала отбирать такую возможность у младших служанок.
Она уже собиралась кого-нибудь позвать, когда увидела Цзыдай, идущую по крытой галерее.
Заметив её, Цзыдай сразу подошла с улыбкой:
— Что ты здесь стоишь? Нужно что-то отнести? Я как раз свободна и могу помочь.
Чуньлин смерила её взглядом и язвительно ответила:
— Благодарю покорно. Не смею утруждать вас. А то ещё пойдут разговоры, будто наша госпожа настолько заносчива, что заставляет госпожу наложницу Цзыдай бегать с поручениями. Так и жизнь сократить недолго.
Как раз подошла одна из служанок по имени Цуньсинь.
Чуньлин поманила её рукой и передала коробки.
— Хорошее поручение для тебя. Отнеси это в покои старой госпожи. Квадратная коробка для старой госпожи, круглая для четвёртого молодого господина.
Цуньсинь раньше служила Луаньэр. После её изгнания девушку отправили на грубую работу. Лишь после возвращения Шу Жань её снова приблизили и перевели к Сянлань.
Чуньлин по-прежнему относилась к ней прохладно.
Поэтому неожиданное поручение стало для Цуньсинь настоящей радостью.
— Не беспокойтесь, старшая сестрица! Всё будет сделано как следует!
Прижав коробки к груди, она тут же убежала.
Чуньлин фыркнула и нарочно громко сказала:
— Какая толстая кожа. Любой другой давно бы умер от стыда, а она всё ещё торчит здесь как ни в чём не бывало. Смотреть тошно...
Слова были обращены прямо к Цзыдай.
Та мгновенно задрожала от злости.
Слёзы выступили на глазах.
Закрыв лицо платком, она поспешно ушла.
Из-за гранатового дерева во дворе за всей сценой тихо наблюдала Хуамэй.
На ней был старый зелёный плащ с цветочным узором. В волосах всего две-три золотые шпильки с символами счастья, богатства и долголетия.
Макияж оставался тщательным, но значительно более скромным, чем раньше.
Даже в такой простоте она выглядела привлекательно.
Хуамэй всегда дорожила своей красотой и любила наряжаться.
Сегодня перед выходом она долго перебирала одежду.
«Все красивые вещи слишком яркие. Сейчас так одеваться опасно. Но скромные платья остались ещё с прошлых лет и выглядят слишком жалко».
От этих мыслей ей становилось всё тяжелее.
Она прекрасно знала, как Линь Цзиньлоу любит красивых женщин.
Если сейчас не вернуть хоть немного его прежнего интереса, после Нового года её действительно отправят в семейный храм.
Потому она всё же собралась с силами, тщательно выбрала одежду и аккуратно нанесла макияж.
Чжицао стояла рядом и молчала.
Когда-то она была служанкой третьего разряда. По приказу Чжао Юэчань толкнула Чуньянь и едва не стала причиной выкидыша у Ингэ.
После этого её понизили до самой грязной работы.
Позже, после истории с проклятиями, людей Хуамэй жестоко избили и продали.
Шу Жань заметила крепкую фигуру Чжицао и приставила её к Хуамэй.
Формально она должна была служить, но на деле вместе с двумя старухами присматривала за ней.
Хуамэй быстро всё поняла и принялась раздавать деньги и украшения.
Вскоре старухи стали мягче, а Чжицао полностью перешла на её сторону.
Постояв ещё немного, Чжицао напомнила:
— Госпоже пора идти. А то опоздаете к часу молитвы в родовом храме.
Хуамэй опустила глаза и тихо согласилась.
Во дворе служанки и старухи провожали её взглядами и перешёптывались:
— Вот уж странная эта Хуамэй. Идёт стоять на коленях в храме предков и даже не стыдится. Нарядилась будто на прогулку.
— Какая там госпожа? Она давно уже не госпожа. Старший господин теперь живёт только в главном доме. Разве не видели? Даже Шу Жань отдал Сянлань. Вот кто теперь настоящая хозяйка.
Хуамэй делала вид, что ничего не слышит.
Добравшись до родового храма, она опустилась на колени на принесённую Чжицао подушку.
Внутри подушки был толстый мех, поэтому холод не пробирал.
В огромном храме стояла тишина.
Чжицао немного постояла для вида, потом вышла и прикрыла дверь.
Дав несколько монет старухе, сторожившей храм, она принялась болтать с ней.
Хуамэй же сидела на подушке.
Чжицао дважды тайком приносила ей горячий чай.
Просидев почти час, Хуамэй наконец поднялась и пошла обратно.
Снаружи ярко светило солнце.
От этого на душе стало ещё тяжелее.
Она остановилась и сказала:
— Мне душно. Пройдусь немного по саду, а потом вернусь.
Чжицао заколебалась:
— Это... не очень хорошо.
— Что тут плохого? Просто прогуляюсь немного.
— Если об этом узнает старший господин... Ладно. Только держитесь подальше от него и от госпожи.
Говоря это, Чжицао уже прятала в карман несколько монет, которые ей сунула Хуамэй.
Хуамэй медленно шла вдоль части сада, примыкавшей ко второму двору.
Пруд с увядшими лотосами давно опустел. На ветках ещё держались последние хризантемы. Осенний ветер становился всё холоднее, и вокруг чувствовалось запустение.
Даже такая расчётливая женщина, как Хуамэй, невольно прониклась тоской.
Ей казалось, что она сама похожа на одинокий увядающий цветок хризантемы.
Пока ещё держится на ветке, но вот-вот сорвётся.
Вернуться домой означало оказаться во власти жадных отца и братьев.
Остаться здесь означало рано или поздно попасть в семейный храм и прожить жизнь, когда «чёрные волосы поседеют, а красота увянет».
При мысли об этом у неё выступили слёзы.
И вдруг за искусственной горкой вспыхнуло пламя.
Хуамэй испуганно вздрогнула.
Из-за камней донёсся голос:
— Хуайжуй, ты что, смерти ищешь? Развела такой огонь! Не видишь, ветер сюда дует? Ещё немного, и мне бы волосы подпалило!