Цинь-ши тяжело вздохнула и поднялась.
— Уже ночь. Это дело можно считать завершённым. Тебе тоже пора отдохнуть.
Линь Цзиньлоу тоже встал.
— Сын непочтителен, снова заставил матушку тревожиться.
Цинь-ши покачала головой.
— Ладно уж, между матерью и сыном к чему такая учтивость. Если бы в твоих покоях был человек, который умел бы управлять делами, эти духи и бесы не стали бы так скакать.
Сказав это, она взглянула на Сянлань, стоявшую поодаль, и снова обратилась к Линь Цзиньлоу:
— С завтрашнего дня пусть она каждое утро приходит ко мне.
Линь Цзиньлоу тут же нахмурил густые брови.
— Зачем? Разве это дело уже не выяснилось? К ней оно не имеет отношения. Она и так глупая, неловкая, людей не любит, скажет слово, и у человека от злости сердце, печень и лёгкие болят. Придёт к вам, будет мозолить глаза, ещё рассердит вас до болезни.
Цинь-ши посмотрела на Линь Цзиньлоу.
— Я что, волчица, съем её? Это ведь человек у тебя на сердце. Так уж защищаешь?
Линь Цзиньлоу кашлянул.
— Нет-нет-нет, я просто не понял.
Цинь-ши раздражённо сказала:
— Просто пусть несколько дней побудет рядом со мной и поучится правилам. Не слишком ведь много?
Линь Цзиньлоу только тогда улыбнулся.
— Конечно. Это её счастье.
Он махнул Сянлань рукой.
— Скорее подойди и поблагодари госпожу за милость. Она лично будет тебя учить, это даёт тебе лицо.
Сянлань совсем не хотела такого «лица». Каждый миг рядом с Цинь-ши утомлял её, и она не чувствовала себя свободно. Поэтому она лишь стояла у ширмы и сделала поклон.
Линь Цзиньлоу покосился на Цинь-ши, но та не придала этому значения, только махнула рукой.
— Ладно, ладно. Полдня шумели, я устала.
Сказав это, она, опираясь на матушку У и матушку Хань, вышла. Линь Цзиньлоу лично проводил её наружу.
В комнате на время стало тихо. Ляньсинь, Тинлань и Чуньлин медленно привели всё в порядок. В Чжичуньгуане разом лишились двух видных служанок, и все невольно тревожились, молча не произнося ни слова. Маленькие служанки на внешних поручениях и ночные старухи тоже затаились без звука.
Сянлань чувствовала ломоту и усталость во всём теле. Она сидела на кушетке гуйфэй, оцепенело молча.
Чуньлин подошла и осторожно сказала:
— Госпожа устала, пойдите в комнату и отдохните. На кухне ещё есть кое-какая еда. Не хотите ли немного ночной закуски?
Сянлань покачала головой. В эту ночь всё было словно во время военной смуты. Теперь в доме ещё лежала человек, между жизнью и смертью. Мысли её путались, настроения есть не было. Подумав, она сказала:
— Если есть пирожные, отнеси немного Сяоцзюань.
Сказав это, она положила голову на подушку цвета осенней зелени и слегка прикрыла глаза.
Чуньлин взяла одеяло и тихонько укрыла её. Затем вместе с Ляньсинь и остальными заново сложила перевёрнутую в шкафах одежду и бесшумно вышла.
Тем временем Линь Цзиньлоу сам взял фонарь и проводил Цинь-ши обратно, затем обошёл несколько мест. Увидев, что ночные старухи несут службу каждая на своём месте, а снаружи охрана стоит строго, он только тогда вернулся.
Войдя во двор и подойдя ближе, он увидел у дверей главных покоев две длинные скамьи. Нуаньюэ лежала на одной из них, не двигаясь, будто уже потеряла сознание, и кровь смутно проступала сквозь одежду.
Старуха, исполнявшая наказание, потёрла руки и сказала:
— Старший господин, посмотрите... Если бить дальше, она правда умрёт...
Линь Цзиньлоу скользнул взглядом в сторону и увидел, что Жушуан и Хуамэй стоят на коленях неподалёку под банановым деревом. На Жушуан был только светло-зелёный нагрудник, белые руки и ноги обнажены, губы посинели от холода, всё тело тряслось как решето. После побоев она уже не могла стоять на коленях и завалилась набок. Хотя она была служанкой, но никогда не терпела настоящих лишений, в доме Линь жила лучше обычных барышень, и тело у неё было слабое. Сейчас ей было невыносимо больно и холодно, и она вот-вот должна была лишиться чувств. Лицо Хуамэй распухло так сильно, что черт было не разобрать, видно, она уже получила пятьдесят пощёчин. Ночной осенний ветер пробирал до костей, а на Хуамэй была лишь подбитая кофта. Она дрожала от холода, стоя на коленях, вид у неё был до крайности жалкий.
Линь Цзиньлоу нарочно велел Хуамэй смотреть, как бьют палками. Он лишь слегка приподнял бровь и подошёл вперёд. Старуха поспешно подняла фонарь, чтобы ему было видно. Лицо Нуаньюэ было жёлтым как золотая бумага, сама она лежала без сознания. Из-за приказа Линь Цзиньлоу «бить жестоко» она теперь дышала едва-едва, и больше половины жизни словно уже ушло из неё.
Старуха украдкой посмотрела на лицо Линь Цзиньлоу и подумала: «Этой девке приснился дурной сон, раз она умудрилась прогневить и госпожу, и старшего господина. Будь дело маленькое, дала бы серебра, и побои были бы полегче. Но ей выпало такое большое дело... Эх. Нуаньюэ ведь тоже была чистенькая, пригожая, брови-глаза приятные, в обычные дни ходила с высоко задранным носом и ни на кого даже краем глаза не смотрела. А теперь павлин, упавший в воду, хуже курицы. Даже если выживет, нога, скорее всего, останется хромой». Потом она взглянула на Жушуан и подумала: «Только что Цзисян несколько раз проходил туда-сюда и видел, как её полуголую здесь бьют. Всё её достоинство давно потеряно. Хорошо ещё, что сейчас ночь. Если бы днём, да вытащить за вторые ворота и бить там, сколько мальчишек глазели бы во все глаза. Жушуан тогда проще было бы разбить голову насмерть».
Линь Цзиньлоу сказал:
— Нуаньюэ и Жушуан утащить прочь. Завтра с утра вывести и продать.
Старуха поспешно закивала, снова и снова соглашаясь, и велела людей увести.
Хуамэй всё это время держала голову опущенной. Вдруг перед её глазами появилась пара синих атласных придворных сапог. В мерцающем свете свечей можно было смутно разглядеть тёмный узор журавлей, а выше, по краю одежды, вышивку летящих облаков.
Хуамэй ещё ниже опустила голову, тело её тряслось всё сильнее, словно решето. Она мечтала тут же лишиться чувств. Над головой раздался равнодушный голос Линь Цзиньлоу:
— Хуамэй, знаешь, почему я сегодня поступил с тобой именно так?
Хуамэй терпела боль и невнятно ответила:
— Это милость старшего господина...
Линь Цзиньлоу усмехнулся.
— Не думай, будто у тебя передо мной такое большое лицо. Твой брат когда-то принял за меня удар ножом. Только из-за этого сегодня я оставил тебе жизнь и сохранил немного достоинства.
Хуамэй изо всех сил стиснула зубы, тело её обмякло, она почти распласталась на земле и дрожащим голосом сказала:
— Эта служанка больше не посмеет...
Линь Цзиньлоу смотрел на большой красный фонарь, качавшийся на ветру у дверей главных покоев, и медленно произнёс:
— Хуамэй, что ты сделала, ты сама должна понимать ясно как день. Правда решила, что я круглый дурак, которого можно водить за нос? Твои приёмы могут на время обмануть госпожу, но ты и меня ими обмануть собралась?
Он на мгновение замолчал, затем опустил голову. Увидев, что Хуамэй вся трясётся, продолжил:
— Сейчас перед тобой две дороги. Либо немедленно собираешь вещи и возвращаешься домой. В будущем выйдешь замуж или нет, с семьёй Линь ты больше не будешь иметь никакой связи...
Хуамэй задрожала всем телом, ударилась лбом о землю и принялась беспорядочно кланяться, рыдая:
— Старший господин! Старший господин! Я виновата, я правда поняла свою ошибку, больше никогда не посмею... В будущем я даже за дверь не выйду, я...
Линь Цзиньлоу равнодушно сказал:
— Либо, когда следующей весной семейный храм Линей будет отремонтирован, отправишься туда читать сутры. Ты всё-таки прислуживала мне, и ты умная женщина. Должна понимать, какая дорога для тебя лучше.
Сказав это, он резко развернулся и ушёл.