Луаньэр с трудом сдерживала слёзы и сказала:
— Старший господин уже презирает меня? Даже взглянуть на меня больше не желает?
Линь Цзиньлоу сказал:
— Что ты такое говоришь? В это время уже пора ужинать, чего ты тут торчишь?
Сказав это, он поднялся, посмотрел на Луаньэр и добавил:
— Сегодня ты хорошо нарядилась, празднично. Иди. Через несколько дней снова послушаю, как ты играешь.
Сказав это, он пошёл в комнату переодеваться.
На душе у Луаньэр стало пусто, и она сама не понимала, что чувствует. В смятении она пошла наружу. Вспомнив, как только что Линь Цзиньлоу шутил и ласкался с Сянлань, а к ней самой отнёсся равнодушно, она почувствовала, как в груди поднимается обида, да ещё и злость проглотить было невозможно. Она уткнулась лицом в платок и тихо зарыдала. Жушуан услышала звук, поспешно подошла, схватила Луаньэр и потащила наружу, тихо говоря:
— Госпожа моя, хочешь плакать, иди плачь снаружи. Что это за дело здесь? Осторожнее, ещё рассердишь старшего господина, снова прогневается на тебя. Скорее выходи!
Так, наполовину вытолкав, наполовину вытащив, она вывела Луаньэр за дверь.
Жушуан обычно была в хороших отношениях с Шу Жань и потому хотела немного наставить Луаньэр. Дойдя до двери и увидев, что вокруг никого нет, она тихо сказала:
— Чего ты плачешь? Подумай сама, сколько дней старший господин тебя не видел. В прошлый раз он сердился на тебя, а сегодня разве не показал тебе доброе лицо? Во всём нужно идти постепенно. Где это видано, чтобы одним глотком сразу стать толстяком? Возвращайся скорее, завтра приходи снова.
Затем она вынесла из комнаты чашку чая и дала ей выпить.
Луаньэр выпила несколько глотков чая и только тогда пришла в себя. Вытерев слёзы, она молча обдумала слова Жушуан, а потом вспомнила, что Линь Цзиньлоу похвалил её наряд и сказал, что ещё послушает её песни. Сердце её снова согрелось. Пусть она ненавидела Сянлань, но твёрдо решила, что отныне каждый день будет приходить в главные покои. Об этом пока оставим.
Меж тем Линь Цзиньлоу переоделся, умылся и сел на кровать. Ляньсинь принесла большой гладкий серебряный поднос, на котором лежала стопка визитных карточек, и сказала Линь Цзиньлоу:
— Это карточки, которые сегодня приняли у ворот. Вот эти отобрал господин Ци и просит старшего господина решить.
С этими словами она поставила их на столик на кане.
Линь Цзиньлоу стал одну за другой раскрывать карточки, читать и раскладывать их на несколько стопок. Подняв глаза, он увидел, что Сянлань сидит поодаль и смотрит в пустоту, и поманил её рукой:
— Подойди, напиши мне несколько слов.
Сянлань пришлось подойти. Тинлань принесла кисть, тушь, бумагу и тушечницу. Сянлань взяла кисть и услышала, как Линь Цзиньлоу диктует:
— Двести тугих луков, триста гусиных сабель, сто длинных копий, пятьдесят боевых коней...
Сказав это, он погладил подбородок и глубоко задумался.
Сянлань остановилась и ждала. Спустя долгое время Линь Цзиньлоу снова сказал:
— Пятьдесят комплектов лучших доспехов, восемьдесят пар медных молотов, девятьсот верёвочных лестниц.
Сянлань записала всё по порядку. Линь Цзиньлоу взял лист, посмотрел, кивнул и улыбнулся:
— Такие изящные иероглифы, а пишешь подобное, совсем не подходит. Тебе бы писать про ветер, цветы, снег и луну.
Сказав это, он снова стал тереть подбородок и глубоко обдумывать написанное.
Тинлань вошла и, увидев Линь Цзиньлоу в таком состоянии, не осмелилась тревожить его. Она подала Сянлань знак глазами. Сянлань едва заметно покачала головой. Когда Линь Цзиньлоу о чём-то думал, никто не смел его беспокоить. В прошлый раз, когда он разбирал письма, он тоже так задумался. Нуаньюэ тогда захотела выслужиться, принесла ему суп и несколько раз повторила:
— Старший господин, скорее выпейте, куриный суп остынет и станет жирным, будет неприятно есть.
Это раздражило Линь Цзиньлоу, он одним взмахом руки опрокинул чашу с супом, залив Нуаньюэ всю юбку, и, указав на неё, выругался:
— Проклятая дура! Впредь меньше мелькай перед глазами господина! Ещё не убралась?!
Нуаньюэ так перепугалась, что вся дрожала, и, выбегая, едва не упала на пол. После этого два дня не осмеливалась появляться перед Линь Цзиньлоу.
Сянлань, конечно, не хотела нарваться на беду. Она лишь сидела рядом и смотрела в пустоту, сама того не замечая, уставившись на стоявшую в тёплой комнате ширму из пурпурного сандала с павлинами, перламутром и инкрустацией восьми драгоценностей. Когда она впервые увидела эту ширму, только вернувшись из дома, её будто ударило пятью громами. Она стояла, поражённая и ошеломлённая, словно во сне, и как зачарованная провела по ней рукой. Коснувшись рубина в глазу павлина, она ощутила под пальцами ледяной холод. Эта ширма была её приданым в прошлой жизни. Мать тогда улыбалась и говорила ей:
— Павлинья ширма старая вещь. Раньше ею любовалась старая госпожа. Она больше всех любит тебя и говорит, что павлин означает богатство, величие, счастье и благополучие. Она хочет добавить эту ширму к твоему приданому. Потом не забудь пойти поклониться бабушке.
Позже эта ширма вместе с ней попала в семью Сяо и стояла в спальне. По вечерам, когда Сяо Хан возвращался, он читал и писал за ширмой, а она сидела на большом кане внутри ширмы и занималась рукоделием. Всё было тихо и спокойно. Потом Восьмой князь узурпировал власть и взошёл на престол, семью Сяо обвинили, а она с Сяо Ханом умерли от болезни по дороге в ссылку. После этого судьба ширмы стала неизвестна. Кто бы мог подумать, что после всех кругов она снова увидит эту старую вещь в семье Линь. Теперь она даже не смела поставить таблички с именами деда, отца, матери и родных, не смела совершать поминальные жертвы. Ей оставалось лишь в монастыре Цзинъюэ поставить маленькую табличку с надписью «Предки рода Шэнь всех поколений», тайно жечь благовония, кланяться, читать сутры и молиться об их освобождении. И когда она снова видела эту ширму, сердце наполнялось бесконечной печалью, но не смотреть на неё она не могла.
Линь Цзиньлоу очнулся от размышлений, поднял голову и увидел, что Сянлань неподвижно смотрит на павлинью ширму. Свет свечей отбрасывал на неё тени, делая её особенно тонкой и хрупкой. Брови её были нахмурены, словно весенние горы, глаза печальны, словно осенняя вода, но в этом было иное очарование и красота. Линь Цзиньлоу смотрел на неё долго, потом тихо кашлянул и спросил:
— На что смотришь?
Сянлань пришла в себя, взглянула на Линь Цзиньлоу, опустила голову и ничего не сказала. Лишь спустя долгое время тихо произнесла:
— Старшему господину пора ужинать.
Линь Цзиньлоу нахмурился, но тут же разгладил брови.
— И правда пора есть. Уберите всё и подавайте ужин.
Ляньсинь, Тинлань и остальные только и ждали этих слов. Они поспешно вошли, зажгли позолоченные лампы, убрали столик на кане, принесли медный таз, чтобы оба вымыли руки, а затем подали блюда. Повар маленькой кухни лучше всех знал вкус Линь Цзиньлоу. Увидев, что сегодня он специально заказал лапшу лунсюй и пирожные с османтусом, он понял, что в эти дни господин много пил на застольях и, должно быть, устал от жирной пищи, поэтому захотел чего-то лёгкого. Потому он приготовил два овощных блюда, холодную закуску с тушёным мясом и курицей, специально сделал паровые лепёшки из кукурузной муки с начинкой из розовых плодов, а также пирожные с османтусом, пирожные с порией и пирожные с ароматом лотоса.
Сянлань съела миску лапши с овощами и вытерла рот платком. Поскольку Линь Цзиньлоу ещё не закончил, она не осмелилась попросить чай для полоскания рта. У Линь Цзиньлоу и правда разыгрался аппетит. Он ел с большим удовольствием и очень быстро. Когда он прополоскал рот и служанки убрали остатки ужина, он потянулся за рукой Сянлань, подвёл её к ширме и, указав на неё, спросил:
— Нравится эта вещь?
Глаза Сянлань дрогнули.
— Очень красивая, вот и посмотрела несколько раз.
Линь Цзиньлоу улыбнулся:
— Я спрашиваю, нравится она тебе?
Сянлань сказала:
— ...Очень красивая...
Линь Цзиньлоу фыркнул и насмешливо сказал:
— Ха, если нравится, нужно сказать и забрать себе. Ты молчишь, а как другие узнают, что тебе нравится?
— ...Иногда, если нравится, достаточно просто смотреть. Не обязательно получать, верно?
— Глупая девчонка. Если нравится и не заберёшь в руки, потом кто-нибудь другой успеет раньше. Ты тогда будешь только смотреть и завидовать? Потом останется лишь сердце скрести и мучиться. Говори скорее, нравится тебе это или нет?
Сянлань не могла с ним согласиться, но, увидев пристальный взгляд Линь Цзиньлоу, всё же слегка кивнула и тихо сказала:
— Нравится.
— Вот и всё.
Линь Цзиньлоу рассмеялся, обнял Сянлань и, не обращая внимания на её сопротивление, подул горячим дыханием ей в ухо:
— Назовёшь меня пару раз «милый старший брат, хороший муженёк», и господин подарит её тебе. Как тебе?
У Сянлань уши покраснели. Она ударила его и сказала:
— Что ты такое говоришь!
Линь Цзиньлоу засмеялся:
— Сегодня у господина хорошее настроение. Упустишь эту лавку, другой такой уже не будет... Сегодня этот старый щенок Лу Чанъюй потерпел от меня большой убыток. В прошлый раз он перехватил мою заслугу, а теперь я вернул всё с процентами.
Сянлань подумала и спросила:
— Лу Чанъюй, это ведь Юнсин-хоу?
Линь Цзиньлоу удивился:
— Ты даже его знаешь?
Сянлань поспешно скрыла это:
— Некоторое время назад старший господин сердился на него и часто ругал его дома...
Линь Цзиньлоу некоторое время смотрел на неё. Сянлань почувствовала себя виновато и опустила голову. Затем она услышала, как Линь Цзиньлоу сказал:
— Этот мерзавец до того ослеп от жадности, что тайком выносил и продавал армейские припасы и зерно. Как раз мои люди поймали его за руку. Мы передали сведения Чжэнь-гогуну и Юнчан-хоу, а потом втроём взялись за него. Он, правда, человек умный. Пожертвовал пешкой, чтобы сохранить колесницу, смазал пятки маслом и сбежал в столицу вместе с женой и детьми, чтобы там затаиться. Но его прихвостней всех выдернули с корнем. Теперь все освободившиеся важные места заняты моими людьми. В будущем будет куда спокойнее.
Сянлань подумала: «Когда прежний император ещё был жив, семья Юнсин-хоу жила за счёт заслуг предков, но всё же сохраняла немного силы. А Линь Цзиньлоу осмелился открыто пойти против титулованного рода». Потом она снова подумала о его тиранском нраве. Когда он злился, пожалуй, и в небе мог бы дыру пробить. От этой мысли всё стало немного понятнее.
Линь Цзиньлоу играл алой агатовой сережкой у неё в ухе и небрежно сказал:
— Неудивительно, что он так рвался добыть серебро. Его семья давно была нищей до костей, дошло до того, что продавали золотые ошейники, старинные вещи, картины и каллиграфию, чтобы прожить. Но у него есть красивая дочь, она стала боковой супругой третьего принца. Он ухватился за эту соломинку и только тогда смог перевести дух. Третий принц помог ему получить должность, а он набрал себе ястребов и псов и стал метаться, как бешеная собака, кусая всех подряд. Если бы старик несколько раз не одёргивал меня, господин давно бы с ним разобрался.
Сказав это, он приподнял маленький подбородок Сянлань и, глядя ей в глаза, спросил:
— Не будем говорить об этих мерзостях. Зови скорее «хороший муженёк». Позовёшь? Позовёшь?
Говоря это, он протянул руки и стал щекотать Сянлань.
Сянлань не выдержала, звонко засмеялась, начала извиваться и уворачиваться. Терпеть щекотку уже не было сил, и она наконец сказала:
— Хороший муженёк.
Линь Цзиньлоу увидел её улыбку, похожую на распустившийся цветок, румяное лицо и слегка растрёпанные виски, и в сердце у него тоже зачесалось. Вспомнив, как Сянлань в последние дни злила его, он снова почувствовал досаду и крепко прижал её к себе, долго тиская в объятиях. Сянлань почти задохнулась, когда наконец услышала над головой сквозь стиснутые зубы:
— Если в будущем ты ещё посмеешь...
Услышав этот зловещий тон, Сянлань тут же испугалась и перестала двигаться. Она подумала: «Плохо. Этот живой Янь-ван непредсказуем в гневе и милости. Только что всё было хорошо, а теперь снова собирается сорваться!»
Пока она дрожала от страха, Линь Цзиньлоу вдруг отпустил её. Сянлань робко подняла голову и увидела, что лицо Линь Цзиньлоу снова полно улыбки. Он сказал ей:
— Только что хорошо назвала. Скажи ещё раз, быстрее.
Его лицо за мгновение менялось восемнадцать раз. Сянлань немного растерялась и, промедлив довольно долго, наконец снова сказала:
— Хороший брат.
После этого она плотно сжала губы.
Линь Цзиньлоу остался чрезвычайно доволен. Он поцеловал её в щёку, позвал Чуньлин и велел людям войти долить чаю.