Луаньэр была вспыльчивой по натуре. Сначала она ещё хотела умолять, но, услышав, как безжалостно прозвучали слова Линь Цзиньлоу, почувствовала, как её захлёстывает отчаяние. Решив, что терять уже нечего, она выпалила:
— Старший господин говорит, что я позорю себя, но разве в вашем сердце когда-нибудь была хоть капля искренности ко мне? Вы всего несколько дней интересовались мной, а потом эта Чэнь Сянлань совсем затмила вам разум. Со мной обращались как с кошкой или собакой, как с травой под ногами: захотели, поиграли, не захотели, выбросили. Даже у глиняной фигурки есть три доли характера, а я ведь живой человек! Пусть я во многом неправа, но моя любовь к старшему господину всегда была искренней. Осмелюсь сказать, что среди всех девушек в усадьбе ни одна не любит вас так преданно, как я. Я только и делала, что думала о вас, ждала вас, надеялась... Но когда вас волновала моя искренность? Чем я хуже Чэнь Сянлань? Почему?! Я не смирюсь! За что ей всё, а мне ничего?!
Линь Цзиньлоу опустил взгляд на её залитое слезами лицо и вдруг коротко усмехнулся.
— Не смиришься? Тогда я объясню. Потому что я хозяин, а ты служанка. Таких красивых служанок, которые умеют петь и играть на лютне, у меня сколько угодно. Не станет тебя, найдётся другая. И она тоже будет преданно любить меня, будет красивее тебя, талантливее тебя и при этом помнить своё место. Теперь поняла?
Слова эти прозвучали для Луаньэр как удар грома.
Она застыла, вытаращив глаза. Слёзы катились по её щекам и падали на пол.
Линь Цзиньлоу продолжил:
— Ради былой близости я разрешаю тебе забрать всё, что когда-либо тебе подарил. Если хочешь, можешь сказать, что сама попросилась домой замуж. Это я делаю лишь из уважения к Шу Жань, которая много лет добросовестно мне служила. Подумай над своим поведением.
Сказав это, он велел увести её.
Луаньэр залилась слезами. Вдруг она вырвалась из рук державших её женщин, вскочила и бросилась в сторону.
Две служанки успели схватить её за руки, но раздался глухой удар.
Бах!
Луаньэр всё же ударилась головой о стену.
Сянлань побледнела и невольно вскрикнула.
Матушка У выбежала из комнаты, увидела происходящее и чуть не лишилась чувств.
— Беда! Беда! Госпожа Луаньэр решила покончить с собой!
От её крика все пришли в ужас.
В западной комнате Цинь-ши, охваченная тревогой, мгновенно поднялась с места. Несколько опытных старух уже бежали к месту происшествия. Сянлань тоже поспешила следом.
Толпа окружила стену плотным кольцом. Сянлань увидела лишь тонкую белую руку, вытянувшуюся на полу. На запястье поблёскивал золотой браслет с агатом, и ярко-красный лак на ногтях казался ещё ярче.
По стене же были разбрызганы пятна крови, словно алые лепестки персика.
От этого зрелища становилось страшно.
Матушка Хань закричала:
— Она ещё дышит! Быстро за лекарем! Скорее за лекарем!
На ходу она сорвала с кресла хлопчатую накидку и прижала её к голове Луаньэр.
Все засуетились.
Луаньэр перенесли на кан у левой стены главного зала. Кто-то побежал за лекарствами, кто-то за врачом. Повсюду царила суматоха.
Линь Цзиньлоу велел принести кровоостанавливающие средства. Обернувшись, он заметил стоявшую неподвижно Сянлань с мертвенно-бледным лицом и нахмурился.
— Кто велел тебе выходить? Немедленно возвращайся внутрь!
От его окрика Сянлань вздрогнула.
Матушка У потянула её за рукав и тихо сказала:
— Здесь тебе делать нечего. Иди лучше к госпоже.
Сянлань пришлось вернуться.
Она никогда не любила Луаньэр, но и не ненавидела её. Та всегда казалась ей человеком незначительным и далёким. Но теперь, увидев её конец, Сянлань сама не понимала, что чувствует.
Жалость, сострадание, печаль и горечь за собственную судьбу смешались воедино.
Обернувшись ещё раз, она увидела, как на месте падения Луаньэр постепенно растекается лужица крови.
В западной комнате сердце Цинь-ши бешено колотилось.
Она считала, что имеет дело лишь с проделками непослушных служанок, но события разворачивались всё страшнее. Теперь дело едва не дошло до человеческой жизни.
Боясь дурного знамения в день поминовения предков, она тут же приказала кухне сварить укрепляющий женьшеневый отвар и велела открыть сундуки в поисках чистой ткани для перевязки.
Спустя некоторое время в главном зале наконец стало тихо.
Матушка Хань вошла и доложила:
— Кровь остановили. Девушку перенесли в её комнату. Она всё ещё без сознания и не может пить лекарство. Врач уже приходил, выписал рецепт. Сказал, что, к счастью, когда она ударилась о стену, её успели удержать. Рана кровоточила сильно, но жизни ничего не угрожает. А вот останутся ли последствия, пока сказать трудно.
Цинь-ши сложила ладони и тихо произнесла молитву.
Затем спросила:
— А что сказал старший господин?
— Старший господин велел завтра с утра вынести Луаньэр на носилках за ворота и передать её родителям.
Цинь-ши тяжело вздохнула.
— Пусть будет так. Раз уж она вынашивала такие мысли, нельзя винить хозяев в недостатке милосердия... Всё-таки она была глупой девочкой.
Матушка Хань поспешно поддакнула:
— Именно так. После всего случившегося её даже не наказали по-настоящему. Ей бы благодарить судьбу и жечь благовония в храме.
Цинь-ши снова вздохнула, немного посидела молча, а затем поднялась и направилась в главный зал.
Сянлань стояла у двери. Увидев, что госпожа выходит, она последовала за ней.
В зале уже навели порядок. Кровь с пола смыли дочиста, лишь на стене ещё оставались бурые брызги.
Линь Цзиньлоу по-прежнему сидел на почётном месте.
Перед ним на коленях стояла только Хуамэй.
Линь Цзиньлоу несколько раз постучал пальцами по подлокотнику кресла и молча смотрел на неё.
Хуамэй чувствовала на себе его взгляд. Хотя она всеми силами старалась сохранять спокойствие, тело её невольно дрожало, а сердце билось так сильно, словно готово было выпрыгнуть из груди.
Вдруг сверху раздался голос Линь Цзиньлоу:
— Жушань сказала, что талисман подложила Нуаньюэ. Я ей верю.
Хуамэй резко подняла голову.
Её взгляд встретился с холодными, сверкающими глазами Линь Цзиньлоу и его властным лицом.
По спине пробежал холодок.
Она поспешно опустила голову.
Цинь-ши тоже удивилась и хотела что-то сказать, но матушка Хань незаметно потянула её за рукав, и она промолчала.
Сянлань слегка нахмурилась.
Пусть Хуамэй и нашла себе удобного козла отпущения в лице Жушань, любой умный человек мог понять, что за всем этим скрывается нечто грязное.
Однако Линь Цзиньлоу без лишних разговоров приказал увести Жушань на допрос, сурово наказал Нуаньюэ, а теперь открыто заявил, что верит Хуамэй.
Было очевидно: дальше расследовать он не намерен.
Линь Цзиньлоу холодно продолжил:
— Но ты всё это время только раздувала скандал, обвиняла невиновных и сеяла смуту. Когда-то ты уже подстрекала Цинлань. Видно, тебя слишком мало воспитывали. Больше ты не будешь наложницей. Если ещё раз допустишь подобное, тебя просто выгонят из дома. Раньше я надеялся, что Цинлань родит мне старшего сына, поэтому позволил ей жить в восточном флигеле. Теперь ты занимаешь это место без всякого права. С завтрашнего дня переселишься в комнату, которая освободится после Луаньэр. Отныне тебе запрещено покидать своё жильё. Каждый день будешь стоять на коленях в родовом храме по часу. А сейчас отправляйся к старшим служанкам получать наказание. Пятьдесят ударов по лицу.
Лицо Хуамэй стало белым как бумага.
На сердце словно легла тяжёлая каменная плита.
Но она всё же покорно поклонилась.
— Во всём виновата я. Старший господин справедливо меня наказывает. Прошу вас не гневаться и беречь своё здоровье.
Линь Цзиньлоу резко оборвал её:
— Хватит мозолить глаза. Вон отсюда. И стой на коленях во дворе!
Ноги Хуамэй уже онемели и распухли от долгого стояния на коленях. Боль была такой, будто их кололи тысячами иголок. Она едва могла подняться.
Но в комнате царила тишина.
Никто не сделал ни шага, чтобы помочь ей.
Цинь-ши не смогла смотреть на это и велела двум старухам-служанкам поддержать Хуамэй и вывести её наружу.