Едва слова сорвались с губ, они оба замерли. Сянлань увидела на лице Линь Цзиньлоу проблеск изумления и в душе немного пожалела. Цзыдай рассчитала удар по её репутации, и если сказать, что Сянлань не придавала этому значения, это было бы ложью. Но она и не собиралась жаловаться Линь Цзиньлоу. Просто только что сама не знала почему, не удержалась и сказала эти слова. В них смутно слышался оттенок жалобы, словно она сама ела кислое и цеплялась за уксус, но изначально она вовсе не это имела в виду. Несколько уныло она повернулась, будто собиралась взять плащ, но услышала, как Линь Цзиньлоу за её спиной сказал:
— Подойди.
Сянлань притворилась, что не слышит.
— Прикидываешься дурочкой? Тебе говорю, подойди.
Сянлань опустила голову, медленно повернулась и, глядя на носки своих туфель, подошла.
Линь Цзиньлоу уже сел. Он махнул рукой Чуньлин, та поняла и сразу вышла.
Сянлань добралась до края кровати. Линь Цзиньлоу взял её маленькую руку и усадил её на край постели, спросив:
— Что случилось? Что за «учиться у неё», «учиться у тебя»? Расскажи господину.
Сянлань опустила голову. Другой рукой она крутила декоративный шнур на юбке. Лишь когда Линь Цзиньлоу ещё раз поторопил её с ответом, сказала:
— Ничего. Госпожа возвышает Цзыдай. Она племянница матушки Хань, с детства выросла в доме, конечно, во всём сильнее. Мне, естественно, надо у неё учиться.
Линь Цзиньлоу перебирал пальцы Сянлань и лениво спросил:
— Возвышает? И как именно возвышает?
Сянлань молчала, опустив голову. Только спустя долгое время медленно сказала:
— Госпожа жалеет старшего господина, считает, что в его комнате слишком пусто.
Рука Линь Цзиньлоу замерла. Он приподнял брови и стал разглядывать Сянлань слева и справа. Сянлань подняла веки и взглянула на него, увидела его задумчивый вид и тут же снова опустила голову. Линь Цзиньлоу был переменчив в гневе и радости, и она не могла угадать, доволен ли этот господин сейчас или нет.
Вдруг она услышала от Линь Цзиньлоу:
— Ладно, иди.
Сянлань поспешно встала, взяла плащ и ушла.
Линь Цзиньлоу отпил чаю и позвал:
— Люди где?
Ляньсинь поспешно вошла. Линь Цзиньлоу сказал:
— Не ты. Позови ту круглолицую служанку, что прислуживает Сянлань.
Ляньсинь отозвалась и поспешно вышла звать человека.
Сяоцзюань как раз убирала сундуки и корзины. Услышав, что Линь Цзиньлоу зовёт её, она тут же побледнела от страха, но не пойти не смела. Шаг вперёд, два шарканья, она вошла в комнату и, даже головы не осмелившись поднять, дрожащим голосом произнесла:
— Старший господин.
Линь Цзиньлоу постучал пальцем по канскому столику:
— Господин помнит, что ты самая верная рядом с Сянлань. Рассказывай. Все эти дни, пока господина не было, что происходило в доме? Сянлань терпела обиды?
Сяоцзюань чувствовала, что перед Линь Цзиньлоу ей даже дышать трудно. Колени у неё подогнулись, и она опустилась на пол, заикаясь:
— Госпожа, она, она...
Она боялась и госпожу, и старшего господина, ещё колебалась, стоит ли рассказать всё без утайки. Но, увидев горящий взгляд Линь Цзиньлоу, который сидел неподвижно, но уже одним видом давил властной силой, Сяоцзюань испугалась и не посмела скрывать. Она подробно рассказала, как Цзыдай, придя в Чжичуньгуань, вмешивалась в дела, как притесняла Сянлань и как подстроила удар по её имени. В конце она легла ничком и, кланяясь, сказала:
— ...Госпожа говорила, что Цзыдай — лицо госпожи, поэтому во всём уступала и не хотела говорить. Если старший господин не верит, можете спросить Чуньлин, Ляньсинь и остальных. Если рабыня хоть одним словом солгала, пусть у меня в горле вырастет гнилая язва.
Линь Цзиньлоу молчал довольно долго. Сяоцзюань от страха вспотела, но наконец услышала:
— Господин знает. Иди.
Сяоцзюань словно получила помилование. Она вскочила и вихрем умчалась.
Лицо Линь Цзиньлоу мгновенно потемнело. Какой у Сянлань нрав, он знал лучше всех: сердце мягкое, характер упрямый, бедная чистоплюйка, ещё и с какой-то глуповатостью. Глупа до того, что даже человека рассчитать не умеет. Её обманут, она будет страдать и терпеть, но не догадается пискнуть, словно открыть рот и пожаловаться ему значит отдать жизнь. Иногда он и сам удивлялся: как её родители, люди рабского происхождения, вырастили такую дочь, всю пропахшую книжной кислой учёностью? Прямо как те придворные чиновники-литераторы, которые вытягивают шею и идут на смертельное увещевание, до невозможности закоснелые. Если бы сегодня её не обидели до крайности, он, наверное, даже той одной «жалобной» фразы не услышал бы. Но именно это делало её особенно жалкой, и ему невольно хотелось пожалеть её ещё больше.
— Глупая девка, — Линь Цзиньлоу поднялся и пробормотал ругательство себе под нос. — Что такого нельзя было сказать господину? Разве господин не может за тебя вступиться?
Он глубоко выдохнул. Намерение госпожи он понимал. Если бы Цзыдай была честной и держалась правил, взять её в комнату было бы не страшно. Всё равно лицо его матери было в этом замешано, к тому же прокормить ещё одного человека в Чжичуньгуане не трудно. Но поступки Цзыдай вызвали у него отвращение. Ага, Сянлань знает, что ты лицо госпожи, и потому во всём тебе уступает. А ты разве не знаешь, что Сянлань — лицо господина? Ты топчешь её до смерти, портишь ей имя, и что, лицо господина от этого сияет?
Линь Цзиньлоу потёр переносицу. Теперь его отец был в Шаньси, старый господин уже в преклонных годах, а второй дядя был пустым и бестолковым. Все большие и малые дела семьи надеялись на него. Он закончил внешние дела, разобрал семейные, а дома ему ещё устраивали беспорядок. Линь Цзиньлоу рассердился, откинул занавеску и широким шагом вышел.
Тем временем Сянлань в боковой комнате у Цинь-ши переписывала «Четверокнижие», аккуратно перенося отрывки мелким почерком «цветочная шпилька» на тонкую белую бумагу. Люйлань ножом обрезала листы и клейстером приклеивала их к маленьким цветочным ярлычкам.
— Ссс...
Рука Сянлань замерла. Она втянула воздух, плечи её опустились.
Люйлань услышала звук, выглянула и сказала:
— Ай, опять ошиблась? Сегодня ты уже трижды написала не то.
Она вытянула бумагу из-под руки Сянлань, огляделась и, увидев, что рядом никого нет, тихо поддразнила:
— Почему ты всё время витаешь невесть где? О мужчине думаешь? Так он ведь уже вернулся.
— Тьфу! Это ты о мужчине думаешь! — Сянлань слегка покраснела и фыркнула.
Люйлань знала, что у неё тонкая кожа, и со смехом сказала:
— Ладно, ладно. Ты уже полдня пишешь, отдохни немного. Я принесу тебе хорошего чаю.
Сказав это, она слезла с кана.
Сянлань положила кисть. Она действительно была несколько рассеянна и всё думала о том, как только что говорила с Линь Цзиньлоу. Она и правда не хотела жаловаться ему. Она давно уже задумала выйти из дома, сейчас чем меньше дел, тем лучше. К тому же если Линь Цзиньлоу возьмёт Цзыдай, ей от этого будет только польза. Но сама не знала почему, у неё всё-таки появилась некоторая надежда на Линь Цзиньлоу: она ждала, что он восстановит для неё справедливость. Линь Цзиньлоу спросил её пару раз и больше спрашивать не стал, ещё и отправил её к Цинь-ши. Она вздохнула с облегчением, но в глубине души всё же почувствовала разочарование.
Пока она сидела в оцепенении, Люйлань уже принесла чайник цветочно-фруктового чая и маленькую тарелочку изысканных сладостей, поставила на стол и улыбнулась:
— Чай сегодня утром только заварили. Госпожа попробовала глоток, сказала, что слишком сладко, и велела заново заварить Лаоцзюньмэй. А сладости вчера вечером сняли с алтаря перед Буддой. Давай попробуем по паре кусочков и немного прикоснёмся к бессмертной ци Будды.
Сянлань с улыбкой согласилась, взяла стоявшие на столике белые фарфоровые чайные чашки и налила себе и Люйлань по чашке. С тех пор как она стала приходить в комнату госпожи, служанки и старухи относились к ней вполне неплохо, возможно, подействовали деньги Линь Цзиньлоу. Хунцзянь была первой помощницей рядом с Цинь-ши, поэтому слишком близко к ней не сходилась, но обращалась вежливо и по мере возможности давала ей удобство. Люйлань же была с ней очень ласкова и не стеснялась других.
В этот момент за дверью раздались шаги «дун-дун-дун». Занавеска поднялась, и внутрь просунулась мохнатая маленькая голова. Линь Цзиньюань громко спросил:
— А моя матушка? Моей матушки нет в этой комнате?
Люйлань поспешно приложила палец к губам и несколько раз сказала:
— Тише. Госпожа в задней молельне читает молитвы Будде. Четвёртый господин, потише.
Линь Цзиньюань отозвался:
— А.
И медленно вошёл. Он был очень похож на Цинь-ши: алые губы, белые зубы, пара ярких блестящих глаз, лицо нежное, словно мартовский персиковый цвет. Раньше он был круглым и пухлым, но после шестого дня рождения будто ветка ивы после весеннего дождя стал всё время тянуться вверх. Он даже оказался заметно выше ровесников и похудел. Если не присмотреться, его можно было принять за красивую девочку.
Линь Цзиньюань сбросил туфли и полез на кан. Сразу взял кусочек сладости и сунул в рот, затем посмотрел на канский столик и спросил:
— Что вы пишете?
Люйлань улыбнулась:
— Для твоей учёбы.
Услышав слово «учёба», Линь Цзиньюань сразу сник и уткнулся головой в объятия Сянлань:
— Целыми днями только и говорят об учёбе, скучно!
Сянлань невольно улыбнулась. Линь Цзиньюань не любил читать, любил только носиться по саду, играть в кости и устраивать бои сверчков. Поэтому Цинь-ши велела переписывать отрывки из «Четверокнижия» на бумагу, делать из них цветочные ярлычки и давать Линь Цзиньюаню во время игры в кости.
— В те годы Лоу-гээр тоже так учил «Четверокнижие», — говорила Цинь-ши. — В пять лет Лоу-гээр не мог усидеть на месте, и старый господин велел сделать из «Четверокнижия» ярлычки. Они вдвоём бросали кости и сравнивали очки, потом вытягивали один ярлычок. Кому он доставался, тот должен был громко прочитать отрывок наизусть и объяснить его смысл, почти как застольную игру с винными штрафами. Можно было даже петь и плясать. Меньше чем за полгода он уже знал большую часть. Жаль, что прежние ярлычки не найти, иначе не пришлось бы делать новые.
Сянлань тоже считала этот способ очень хорошим. Она не удержалась и погладила маленькое лицо Линь Цзиньюаня, тихо сказала:
— Что плохого в учёбе? Читать, понимать человеческие правила и разум, только тогда можно вырасти достойным человеком.
Линь Цзиньюань, прижавшись к Сянлань, жестикулировал руками:
— А я не хочу читать. Я хочу быть как мой старший брат и в будущем тоже стать генералом.
Он ещё не договорил, как снаружи послышался шум. Затем занавеску подняли, и вошёл Линь Цзиньлоу. Увидев, что Сянлань обнимает Линь Цзиньюаня, он невольно замер, а Линь Цзиньюань, наоборот, очень обрадовался. Он вскочил, раскрыл руки и закричал:
— Старший брат, скорее, скорее подбрось меня и покрути!
Линь Цзиньлоу улыбнулся:
— Ладно, мальчишка, дай старший брат проверит, стал ли ты тяжелее.
Сказав это, он высоко поднял Линь Цзиньюаня и несколько раз подбросил вверх. Линь Цзиньюань тут же заливисто рассмеялся. Няня и служанки рядом испугались до смерти и наперебой заговорили:
— Старший господин, осторожнее, осторожнее...
Линь Цзиньлоу ещё несколько раз подбросил его, потом взял на руки и сел у края кана. Сянлань он сказал:
— Госпожа в комнате читает сутры, а ты не прислуживаешь внутри. Что делаешь снаружи?
Не дожидаясь ответа Сянлань, он сам стал щекотать Линь Цзиньюаня. Тот смеялся так, что обмяк на кане, изо всех сил отбивался и кричал:
— Сдаюсь! Сдаюсь!
Люйлань была понятлива. Она тихо соскользнула с кровати, чтобы заварить чай. Только приподняла занавеску, как столкнулась лицом к лицу с Цзыдай. В душе подумала: «Эта маленькая сучка пришла уж очень вовремя. Только что ещё прислуживала госпоже при чтении сутр, а тут услышала, что старший господин пришёл, и так быстро примчалась».