Тётушка Сун со стоном очнулась. Сун Кэ поспешно подал чашку чая и поднёс её к губам тётушки Сун. Тётушка Сун сделала глоток, слёзы заскользили вниз, она сжала руку Сун Кэ и сказала:
— Старший сын, ты с детства был прилежным и разумным. Чужие дети все шли играть, и только ты, совсем маленький, сидел за письменным столом, с кистью в руке, всем сердцем читал и писал. Зимой держал при себе грелку для рук, летом одежда вся промокала от пота. Учитель говорил, что ты хорошо учишься, а тебе всё было мало, ты ещё искал другие книги и читал их. Даже когда твой отец обсуждал дела с сослуживцами, ты тайком слушал рядом и учился. В ночь перед Новым годом ты всё ещё писал сочинения. Твой отец ушёл рано, ты одновременно учился и присматривал за семейными делами и имуществом. Сколько раз вечером за книгами ты уставал так, что засыпал, а кисть всё ещё держал в руке... Неужели ты можешь спокойно смотреть, как эти десять с лишним лет трудов вот так...
Она больше не смогла говорить и, всхлипывая, заплакала.
Сун Кэ со слезами на глазах, стиснув зубы, сказал:
— Сейчас ещё не дошло до последнего шага.
— Как не дошло? Брат в эти дни уходит рано, возвращается поздно, сколько семей он просил о помощи, но кто захотел протянуть брату руку в беде? Большинство только со своими расчётами, даже деньги за содействие принимать не смеют. Сколько раз брат натыкался на закрытые двери, даже если ты не говоришь, я всё равно вижу.
Сун Таньчай вытирала уголки глаз платком и плакала:
— Теперь ещё и император издал указ. Кто из посторонних теперь осмелится выступить за брата?
Лицо Сун Кэ изменилось. В эти дни он снова познал холод и тепло человеческих отношений. Прежние чиновные знакомые, которые из-за его успеха на экзаменах хотели с ним сблизиться, теперь один за другим исчезли без следа. Он, отбросив стыд, просил людей о помощи, а другие лишь притворно отмахивались, говорили несколько пустых слов утешения, не тяжёлых и не лёгких. Воистину, «человеческие чувства тонки, как бумага».
Тётушка Сун, видя, что Сун Кэ опустил голову и молчит, снова стала гладить его руку и сказала:
— С детства и до нынешнего дня я ни разу не перечила ни одному твоему решению. Но в этом деле... Старший сын, послушай мать. Сестрица Сянь и видом, и нравом хороша, к тебе у неё искреннее чувство. Такую девушку ни в коем случае нельзя упускать.
В это время Цзюньси принесла одну пилюлю и дала тётушке Сун принять её с водой. Сун Таньчай вытерла платком уголки её губ. Тётушка Сун всё ещё не переставала говорить:
— Я прежде тоже думала: когда ты станешь чиновником, дома ещё есть кое-какие средства к существованию, пусть мы и не самые богатые, но всё же кое-какие накопления есть. Подберём тебе несколько барышень, какая тебе понравится, ту и возьмёшь в жёны, неважно какого происхождения, лишь бы лицом была хороша, характером хороша, могла всем сердцем относиться к тебе, родить и воспитать детей, и я была бы довольна. Кто же знал, что случится такое дело. Старший сын, я знаю, ты не любишь сестрицу Сянь, но она всё же хорошая девушка, особенно если в такой момент может протянуть тебе руку. Такой нрав и такая человеческая доброта, где ты ещё их найдёшь?
После всех этих горьких увещеваний в глазах Сун Кэ уже блестели слёзы. Он боялся, что тётушка Сун от гнева повредит здоровью, и потому стал утешать её:
— Матушка, сегодня больше не будем говорить. Ты сначала хорошенько отдохни, а я как следует подумаю.
Тётушка Сун к этому времени уже совсем обессилела и сама закрыла глаза. Сун Кэ посидел рядом ещё немного и только потом вышел из комнаты.
В это время привратник доложил, что Линь Цзиньтин пришёл его искать. Сун Кэ велел пригласить его в кабинет. Линь Цзиньтин увидел его печальное лицо, измождённый вид, на подбородке уже проступила щетина, и невольно испугался:
— Несколько дней назад я видел, что ты уже окреп духом. Что сегодня случилось?
Сун Кэ покачал головой:
— Только что мать и сестра плакали. Подумал, что в таком возрасте всё ещё заставляю их терять сон и аппетит, и вправду я не сын и не брат.
Сказав это, он тяжело вздохнул и бессильно сел на стул.
Линь Цзиньтин велел слуге внести короб с едой, вынул оттуда несколько блюд, затем поставил небольшой кувшинчик вина, похлопал по нему и сказал:
— Я знал, что у тебя на душе тяжело, потому специально принёс вино и закуски, чтобы мы с тобой напились до конца. Выпьешь разок, и станет легче. В этой комнате никого постороннего нет. Хочешь плакать, так плачь. Ты всё всегда держишь в себе, так и тяжёлую болезнь нажить недолго.
Сказав это, он велел слуге налить вина и поставил перед Сун Кэ полную чашу.
Сун Кэ выпил её одним глотком. Вино вошло в измученное сердце, и в душе стало ещё больше извилистых дум. Поскольку Линь Цзиньтин был близким другом, он рассказал ему о Чжэн Цзинсянь.
Линь Цзиньтин тут же хлопнул себя по бедру и сказал:
— Ай-я, брат, да это же прекрасное дело, свалившееся с неба! Если ты не согласишься, ты просто дурень! Пусть этот гун Сянь и не человек, но ведь у него всё равно есть своя сила. Если он согласится помочь, половина твоего дела уже решена. А эта девчонка из семьи Чжэн ведь не какая-нибудь уродина, сама на тебя загляделась, так чего ты ещё сидишь? Скорее шли людей свататься! Даже если бы эта девчонка из Чжэн была уродиной, будь я на твоём месте, я бы и то стерпел. В крайнем случае потом взял бы несколько красивых наложниц, разве не всё будет по твоему желанию?
Сун Кэ сверкнул на Линь Цзиньтина глазами:
— Из собачьей пасти слоновой кости не дождёшься.
Линь Цзиньтин замер, причмокнул, похлопал себя по лицу:
— Да-да, у меня собачья пасть, у тебя хорошие уста. Но что сейчас можно сделать? Теперь есть человек, готовый помочь, всего-то надо жениться на его дочери, что тут невозможного? Считай, что терпишь унижение ради великого дела. Разве Лю Бэй ради Поднебесной не женился на той тигрице Сунь Шансян?
Сун Кэ долго молчал, потом протяжно выдохнул:
— Просто в моём сердце уже есть женщина, которая мне дорога. Только происхождение у неё недостаточно высокое, но характер у неё понимающий. Она умеет писать, умеет читать, ещё и прекрасно рисует. Что бы я ни хотел сказать, она будто всегда заранее понимает. Она моя родственная душа. Рядом с ней мне так радостно, что и сказать невозможно...
Линь Цзиньтин тихо рассмеялся, поставил чашу на стол, закинул ногу на ногу и насмешливо сказал:
— Братец мой, ты это мне сейчас «Чжан Шэна и Цуй Инъин» поёшь? Ещё и родственная душа? Спрошу тебя: пусть у неё хоть тысяча достоинств, в этом деле она тебе помочь может? Если ты в будущем не станешь чиновником, всю жизнь будешь тосковать от несбывшихся желаний и сможешь только вернуться помещиком, то даже если рядом будет красавица, сердцу твоему будет радостно?
Линь Цзиньтин взял палочками кусок блюда, проглотил и только потом продолжил:
— К тому же ты сам сказал, что происхождение у неё невысокое. Если уж совсем не можешь отпустить, потом возьмёшь её в наложницы, вот и будет тебе и человек, и выгода.
Сун Кэ сказал:
— Она не согласится быть наложницей. К тому же сделать её наложницей значит унизить её.
Линь Цзиньтин нетерпеливо нахмурился:
— И так нельзя, и этак нельзя. Что же тогда делать? Где под небом найдётся хорошее дело, чтобы всё было сразу и полностью? Ты большой мужчина, а тоже стал нерешительным, как старая женщина. Что важнее: будущее или женщина? Ради чего ты столько лет упорно учился? Мой старший брат однажды говорил: у женщин волосы длинные, а ум короткий, они легко тонут в чувствах, любят все эти ветры, цветы, снег и луну, «ты меня любишь, я по тебе тоскую», целыми днями только и носятся с липкой мыслью «одна жизнь, одна пара людей». Это всего лишь забава, разве можно принимать её всерьёз? Сун Сюхун, ты хочешь держаться за женщину, каждый день говорить о любви, жена рядом и тёплая лежанка, или всё же хранишь честолюбие, хочешь стоять при дворе, совершить дело, возродить семью и выбиться в люди?! Помнишь ли ты ещё ту снежную ночь, когда мы сидели в беседке у реки, и слова, которые ты сказал мне? Ты сказал, что если в этой жизни снова не добьёшься своего, то и умерев не закроешь глаз. Даже если не сможешь быть чиновником в одном месте и принести благо одной стороне, всё равно посвятишь свои знания служению двору до последнего вздоха!
Сун Кэ застыл. Сердце его невольно пришло в смятение. Дрожащей рукой он резко влил в себя вино из чаши, глаза покраснели, и слёзы медленно выступили.
Линь Цзиньтин вздохнул, протянул руку, похлопал Сун Кэ по плечу и тихо сказал:
— Я знаю, ты человек, ценящий чувства и долг. Женщина, которая тебе приглянулась, конечно, не может быть плохой. Просто... эх, просто я не ожидал, что ты, рано добившись успеха, столкнёшься с такой трудной судьбой. Ты всегда стараешься сделать всё безупречно, боишься, что хоть что-то будет неидеально. Но в этом мире в делах обязательно приходится выбирать и отказываться. Всё зависит от того, какое решение ты примешь. Только посоветую тебе одно: ты достойный мужчина, если будешь скован лишь чувствами юных влюблённых, разве сможешь потом добиться чего-то великого?
Сун Кэ подряд влил в себя несколько чаш вина. Ему казалось, что слова Линь Цзиньтина звучат рядом с ухом, но будто и издалека.
Он словно снова вернулся в прошлую жизнь. Тогда он и кузина с детства были рядом, между ними была скрытая любовь. Но его родители ради будущего заставили его взять в жёны девушку из влиятельной семьи Шэнь, и он мог лишь согласиться. Тогда кузина была очень несчастна и плакала целый день. Она была готова стать его наложницей, но её отец с размаху дал ей пощёчину. Её обиженное лицо прочно врезалось в его сердце. Он шевельнул губами, хотел сказать «прости», но в конце концов так и не произнёс.
В тумане это лицо превратилось в лицо Шэнь-ши, потом снова стало лицом Сянлань, а в конце концов словно обратилось в тонкие струйки синего дыма, выходящие из пасти золотисто-медного суаньни на столе. Дым медленно обвил его, а затем вместе с лёгким ветром выплыл в окно.
Не будем больше отвлекаться.
Через несколько дней Чжэн Байчуань подыскал одного недавно вошедшего в ведомство цензуры чиновника по имени Янь Ливэнь и рассказал ему всю подноготную дела Сун Кэ.
Этот Янь Ливэнь был горячей головой, считал себя несгибаемым и честным. Услышав, что У Лян обычно творит множество злых дел, он тут же засучил рукава и размашисто написал огромный доклад, резко обличая его как «коварного тирана, вредящего родным местам, берущего взятки, нарушающего закон и переворачивающего чёрное с белым, подобного тем, кто указывает на оленя и называет его конём, вроде Чжао Гао», а также заявив, что «оклеветать чиновника двора — злой умысел, достойный казни».
О Сун Кэ он написал, что тот, «пусть и виновен в недостаточно строгом управлении, всё же был подставлен злодеями, а потому его положение заслуживает снисхождения».
Он также яростно обличал У Ювэя за то, что тот потворствовал подчинённым, позволяя им «доносить клевету императору и затемнять святой слух», и писал, что «если так будет продолжаться, это непременно подорвёт основы государства», и тому подобное.
Когда этот доклад был подан в Великий секретариат, Чжэн Байчуань, который был дружен с великим секретарём Ли Юном и сам много лет служил в ведомстве цензуры, стал действовать и сверху, и снизу. Направление ветра при дворе мгновенно изменилось, и один за другим люди начали говорить в защиту Сун Кэ.
Хотя императору не нравилось, что так быстро нашлись люди, оправдывающие Сун Кэ, перед настоящими доказательствами он всё же мог только сказать: «Ненавижу, что меня, государя, обманули низкие люди». Он пожаловал Сун Кэ несколько вещей императорского употребления в знак утешения, понизил У Ювэя в должности, У Лян получил двадцать палок, Ли Цзя тоже получил двадцать палок.
Но император всё же сердился на Янь Ливэня за то, что тот задел его лицо. Он вытащил его из ведомства цензуры и бросил в глухую бедную местность мелким чиновником. Бедный Янь Ливэнь как раз радовался тому, что выступил за справедливость и спас чужую репутацию, но не ожидал, что сам споткнётся.
Чжэн Байчуань изначально и использовал Янь Ливэня как копьё, поэтому нисколько не заботился о его жизни и смерти.
Так это долго шумевшее дело наконец улеглось.