Цюе повела Сянлань в сад, по дороге показывая местные красоты. У Сянлань не было настроения любоваться пейзажами, она лишь рассеянно поддакивала. Зато Сяоцзюань была полна интереса, вертела головой по сторонам и без умолку болтала с Цюе. Вскоре они подошли к дому, построенному у самого озера. Над входом висела табличка с четырьмя иероглифами: «Текущие воды и плывущие облака». Не успели они приблизиться, как изнутри донеслось протяжное пение актёров. У дверей стояли две служанки; увидев Цюе с гостями, они поспешно подняли занавес и пригласили их войти.
Внутри всё было заполнено людьми. Повсюду сверкали драгоценности, шёлка и парча, а воздух был густо пропитан ароматами пудры и благовоний.
Линь Дунвань стояла впереди, разливая чай старшим родственницам. Завидев Сянлань, она тут же поставила чайник и поспешила навстречу:
— Наконец-то дождалась тебя, сестрица Сянлань. Скорее проходи и садись.
Она дружески взяла её под руку и отвела к месту в боковом зале. Отсюда сцена находилась подальше. Рядом сидели молодые женщины в ярких одеждах с тщательно уложенными причёсками, а также несколько дам постарше. Сянлань сразу поняла, что это либо известные наложницы из знатных домов, либо жёны мелких чиновников, которых вывели в свет.
Семья Лу процветала уже несколько поколений. Хотя теперь её влияние клонилось к закату, кое-какое положение всё ещё сохранялось. На день рождения Лу Гуйи съехалось столько знатных дам с титулами и жалованными грамотами, что в главном зале едва хватало мест. Для Сянлань там места и вовсе не нашлось бы. Уже то, что ей выделили уголок в боковом помещении, считалось знаком уважения. Когда она входила, то заметила, что даже под навесами вдоль коридоров были расставлены столы — для тех, кому по положению не полагалось сидеть внутри и слушать представление.
Рядом стоял небольшой столик с круглой эмалированной шкатулкой. В ней лежали два вида засахаренных фруктов, семечки и пирожные «облачные пластины». Имелись также чай и всё необходимое для угощения. Служанки непрерывно сновали между гостями.
Сянлань села. Линь Дунвань собственноручно налила ей чашку чая и, извиняясь, сказала с улыбкой:
— Сегодня у меня столько хлопот, что я боюсь кого-нибудь обделить вниманием. Заранее прошу прощения. Пока посмотри представление, а позже я сама проведу тебя по саду.
Стоявшая рядом Цюе улыбалась, про себя восхищаясь хозяйкой. Их третья госпожа действительно умела и возвыситься, и смириться, когда нужно. Даже ради наложницы вроде Сянлань она была готова проявить внимание и любезность. Если уж Линь Дунвань хотела кого-то расположить к себе, то делала это безупречно. Пусть Сянлань и не могла рассчитывать на почётное место, но эти слова были сказаны настолько тепло и тактично, что даже если у неё и оставалась какая-то обида, сейчас она должна была рассеяться.
Сянлань натянуто улыбнулась.
Она совершенно не слышала, о чём поют на сцене. Когда Линь Дунвань ушла с чайником, её взгляд устремился за окно. На другом берегу озера возвышались искусственные скалы, а рядом росли плакучие ивы, ветви которых покачивались на ветру.
Она подумала: так действительно лучше.
Теперь перед Сун Кэ открыта светлая дорога в будущее. У него есть любимая жена и сын. Чжэн Цзинсянь происходит из благородной семьи и способна помочь его карьере. К тому же она прямодушна, щедра и искренне любит мужа. Именно такая супруга ему и нужна.
А она сама никогда не смогла бы дать ему этого.
Как бы она ни боролась с судьбой, как бы ни старалась подняться выше, происхождение служанки невозможно изменить. Когда-то она была слишком наивна. Если бы Сун Кэ действительно женился на ней, то на подобных приёмах их наверняка сделали бы предметом насмешек.
По сути, это она была перед ним в долгу.
Он помог ей вырваться из адской жизни в семье Линь, помог всей её семье избавиться от рабского статуса. Его доброта была равна второму рождению. Когда она переживала тяжёлые времена, он давал ей тёплый кров и защищал от бурь. Они действительно любили друг друга. Эта чистая и светлая любовь оставалась в её сердце как драгоценность и помогала пережить многие тяжёлые дни.
Теперь, когда Сун Кэ живёт хорошо, она искренне радовалась за него.
Только не понимала, почему сердце всё ещё будто режут ножом.
Больно.
Очень больно.
Ей казалось, будто она помутнела рассудком: в такой миг она думала лишь о том, как хорошо, что сегодня не наложила румяна и пудру, иначе слёзы смешались бы с краской, и на люди уже невозможно было бы показаться.
Когда она подняла голову, на сцене уже шла другая пьеса. Сянлань растерянно посмотрела на представление, а потом увидела у сцены Чжэн Цзинсянь: та сидела на кушетке в самом центре, обнимала старую госпожу семьи Лу и что-то ей говорила. Вид у неё был живой, милый и очаровательный; старуха весело рассмеялась, а знатные дамы вокруг тоже поддержали её смехом, будто хвалили Чжэн Цзинсянь. Та смущённо опустила голову, сказала ещё несколько слов, и все снова рассмеялись.
Чжэн Цзинсянь, похоже, почувствовала взгляд Сянлань. Она выпрямилась и посмотрела в её сторону. Их взгляды встретились, и Чжэн Цзинсянь высоко подняла подбородок; в её лице появились надменность и лёгкий вызов. Она холодно смотрела на Сянлань.
Сянлань хотела улыбнуться, но улыбка не вышла. Чжэн Цзинсянь вовсе незачем было так себя вести. Разве она не видела, каким мягким и тёплым стало лицо Сун Кэ, когда он говорил о сыне? Они были супругами с юности, мирной и счастливой семьёй; посторонним оставалось только завидовать. Неужели Чжэн Цзинсянь боялась, что она с Сун Кэ снова вспомнят прежние чувства? Смешно.
Сянлань тоскливо подумала: наверное, их с Сун Кэ судьба закончилась ещё в прошлой жизни. То, что в этой жизни им удалось встретиться снова, уже было милостью небес. Если бы она действительно стала наложницей Сун Кэ, каждый день склоняла голову перед Чжэн Цзинсянь и в борьбе за благосклонность превратилась в ядовитую, озлобленную женщину, она, пожалуй, в конце концов возненавидела бы его. Поэтому так хорошо. Очень хорошо. Она лишь хотела, чтобы у него всё было хорошо.
На сцене как раз исполняли «Великое поздравление с долголетием»: шум, удары, звон — словно пляска демонов, невыносимо оживлённая и громкая.
Сянлань больше не могла сидеть. Извинившись перед соседками, она вышла из комнаты. На открытой террасе ветерок обдувал лицо, и вместе с ним немного рассеялись тоска, раздражение и душная горечь в груди. Сяоцзюань в боковой комнатке сидела с группой служанок, ела сладости и слушала оперу; увидев, что Сянлань стоит снаружи, она поспешила выйти прислуживать.
Сянлань заметила крошки у неё на губах и через силу улыбнулась:
— Не надо за мной ходить. В комнате слишком душно, я просто вышла подышать. Иди. Дома ты всё время взаперти, раз уж наконец выбралась, ешь, пей и развлекайся как следует. — Сказав это, она забрала из руки Сяоцзюань половинку пирожного.
Сяоцзюань ушла обратно, а Сянлань прислонилась к перилам и стала кормить рыб этим пирожным. Вдруг она увидела неподалёку трёх-четырёх молодых знатных дам и девушек. Они вроде бы беседовали между собой, но время от времени поглядывали в её сторону и показывали пальцами. Присмотревшись, Сянлань заметила среди них Чжао Юэчань: та стояла в толпе, обмахивалась веером и смотрела на неё с явным презрением и пренебрежением.
Сянлань вовсе не хотелось обращать на неё внимание. И без того было ясно, что Чжао Юэчань не скажет о ней ничего хорошего и нарочно портит её имя среди чиновничьих жён и знатных родственниц. Сянлань просто отвернулась и продолжила крошить пирожное в озеро, привлекая стайки ярких карпов.
Увидев её равнодушие, Чжао Юэчань разозлилась ещё сильнее. Её развод с Линь Цзиньлоу был оформлен тихо, без шума, но среди знати Цзиньлина это всё равно стало событием громким. Семья закрыла двери для гостей, родители и братья ходили мрачнее тучи, а когда стало ясно, что ей там больше не удержаться, родные отправили её в столицу, в дом деда, подальше от места пересудов.
В первое время в столице на неё никто не смотрел всерьёз; из дома редко приходили письма, и она немало натерпелась пренебрежения и обид. По ночам ненависть поднималась в груди так сильно, что она не могла уснуть; печень сжималась от злобы, дыхание перехватывало, и ещё немного — дело дошло бы до тяжёлой болезни. Родные прежде собирались выдать её куда-нибудь подальше, нашли какого-то ничтожного чиновника седьмого ранга и хотели отправить её к нему второй женой. Седьмой ранг? Она даже краем глаза на такое не взглянула бы. Чтобы она вышла за него? Мечтать не вредно! Она упрямо не желала мириться с судьбой. Неужели кто-то думает, что её в этой жизни можно просто раздавить и не дать подняться?
К счастью, небеса не закрывают все пути. В доме её деда часто бывали всевозможные чиновники и гости. Как раз в это время её старший брат Чжао Ган приехал в столицу искать себе будущее. Чжао Юэчань то уговаривала его ласковыми словами, то давала серебро и подарки, подкупив Чжао Гана, чтобы он присматривал для неё подходящих людей. Наконец он выбрал несколько более-менее приличных домов. Она тайно посмотрела каждого и в итоге остановилась на Дай Цине, у которого в прошлом году умерла жена. Во-первых, Дай Цин служил в Ханьлиньской академии чиновником пятого ранга — должность чистая и почётная, к тому же её дед Чжао Цзинь весьма ценил его, значит, в будущем у него могли быть хорошие перспективы. Во-вторых, хотя Дай Цину было уже сорок пять, он хорошо сохранился; в молодости его даже называли красавцем, а теперь, с красивой бородой и обликом утончённого благородного мужа, он всё ещё обладал манерами известного учёного. В-третьих, семья Дай тоже когда-то была знатной: как говорится, «столетний червь умирает, но не сразу коченеет», значит, кое-какая основа у них ещё должна была остаться. Всё обдумав, Чжао Юэчань посоветовалась с Чжао Ганом. Тот, выслушав её, замотал головой, как погремушкой, и сказал:
— Дело это совсем непростое. Семья Дай сейчас ещё сохраняет лицо; в девяти случаях из десяти они захотят взять в жёны невинную девушку. А с положением сестрицы, если мы заговорим, а они вежливо откажут, разве это не ударит по лицу отца? И по лицу деда тоже.
Чжао Юэчань поняла: серебра он получил недостаточно. В душе она осыпала его проклятиями. Когда она была в семье Линь, она купила довольно красивую служанку по имени Цюнчжи, изначально собираясь отдать её Линь Цзиньлоу, чтобы та разделила его благосклонность. Кто бы знал, что Линь Цзиньлоу на неё и не посмотрит. Покидая дом Линей, Чжао Юэчань забрала эту девушку с собой. Теперь за женщину такой красоты пришлось бы отдать не меньше пятисот лянов серебра. Она хотела приберечь её как редкую ценность для другого случая, но теперь пришлось стиснуть зубы, нарядить Цюнчжи и отправить подавать чай Чжао Гану, пообещав, что если дело удастся, она отдаст Цюнчжи ему в наложницы. Чжао Ган давно положил глаз на эту красавицу-служанку при Чжао Юэчань, да и Цюнчжи была не из простых; они уже много дней обменивались взглядами. Услышав слова Чжао Юэчань, Чжао Ган про себя выругал её за хитрость: «Не увидит зайца — не выпустит сокола». Но раз уж можно было получить выгоду, он всё же тайно всё устроил: Чжао Юэчань «случайно» встретила Дай Цина в саду их дома, открыла окно вышитой башенки, села у окна будто бы причёсываться, а потом якобы нечаянно уронила платок, и ветер унёс его прямо к ногам Дай Цина.
Дай Цин увидел её и был поражён, словно перед ним явилась небожительница. Чжао Ган тут же воспользовался случаем и сказал:
— По правде говоря, моя сестра — человек несчастный. Прежде её выдали за Линя в Цзиньлине, а муж оказался живым тираном, настоящим разбойником. Такую драгоценную девушку, выросшую в женских покоях, он погубил: чуть что — бил и бранил. Несколько лет в браке не было детей, и он захотел её бросить. Но куда ни спроси, кто не знает, что у Линь Цзиньлоу вообще нет детей? В его комнатах были и служанки, и наложницы, но ни одна даже яйца не снесла. Почему же винить мою сестру? Скандал вышел такой неприличный, что сестра уже не могла оставаться там, твердила, что покончит с собой. Родители пожалели её, договорились с Линями о мирном разводе и отправили сестру в столицу, чтобы я сопровождал её и помог развеяться. — Затем он принялся расхваливать Чжао Юэчань: какая она красивая, умная, ловкая, нежная и добродетельная — будто такой второй нет ни на земле, ни на небесах.
Дай Цин, услышав это, весьма заинтересовался. По словам Чжао Гана он уловил скрытый смысл и подумал: Чжао Юэчань так мила, редкая красавица, молода, к тому же внучка Чжао Цзиня. А он сам — ученик Чжао Цзиня; такое положение никак не унизило бы Чжао Юэчань. Если этот брак состоится, он, во-первых, получит прекрасную молодую жену, а во-вторых, ещё теснее сблизится с семьёй Чжао — разве не двойная выгода? К тому же у него уже было трое сыновей, теперь и внуки появились; даже если Чжао Юэчань не сможет рожать, о наследниках ему тревожиться не придётся. Он улыбнулся и спросил:
— Раз твоя сестра так хороша, её уже кому-нибудь обещали?
Чжао Ган сразу понял, что дело может выйти, и поспешно ответил:
— Ещё нет. Боимся снова найти какого-нибудь грубияна и погубить её молодость. Если уж искать, то такого образованного человека, как вы, брат: утончённого, культурного, а с возрастом ещё и умеющего быть нежным и заботливым. Тогда моя сестра не будет одиноко увядать в женских покоях.
Дай Цин рассмеялся:
— Братец, ты надо мной шутишь или говоришь серьёзно?
— Конечно, серьёзно, — сказал Чжао Ган. — Не знаю только, что думает брат.
Дай Цин снова улыбнулся:
— Если говорить по правде, это было бы хорошее дело. Боюсь лишь, что девушка с такими достоинствами не захочет выйти за человека в годах и стать второй женой. Да и твой дед, возможно, не согласится.
Чжао Ган подумал: только бы ты, простак, сам не отказался. А вслух сказал:
— Это всё не важно. Если брат действительно имеет такое намерение, просто пришлите людей свататься. Остальное предоставьте мне.
Дай Цин согласился и ушёл. Позже он действительно послал людей в дом Чжао с предложением брака. А тем временем Чжао Ган и Чжао Юэчань уже стояли на коленях перед Чжао Цзинем, умоляя его. Чжао Юэчань сначала плакала навзрыд и говорила, что давно исправилась, что усмирила свой нрав и в будущем будет вести себя подобающим образом. Чжао Ган тоже расписывал, как подходят друг другу Дай Цин и Чжао Юэчань, как союз старшего мужа и молодой жены непременно будет гармоничным и продлится до седых волос. Говорил так красиво, что чуть ли не цветы сыпались с неба. Сначала Чжао Цзинь не соглашался, но внучка рыдала так жалобно и умоляла с обеих сторон, что он подумал: раз уж она пережила такую передрягу, возможно, и правда изменилась. К тому же обе стороны были согласны — зачем же ему разлучать влюблённых? И он дал согласие.
Стоило Чжао Цзиню кивнуть, как свадьбу стали устраивать в спешке, словно пожар тушили. Семья Дай брала вторую жену, поэтому пышных торжеств не устраивали. Всего через три месяца Чжао Юэчань вошла в дом Дай. Она была сладкоречива и заботлива, умела угождать в мелочах и вскоре так вскружила Дай Цину голову, что он забыл обо всех прочих и баловал её без меры.
Поэтому, появляясь на приёмах, Чжао Юэчань каждый раз одевалась так, чтобы поражать всех красотой и блеском, словно хотела вернуть себе всё достоинство, которое прежде было растоптано. Сегодня, снова встретив Линь Цзиньлоу, она особенно хотела расправить плечи и отомстить за унижения. Тогда он заставил её жить словно вдовой при живом муже, всячески унижал, выгнал будто бездомную собаку и едва не довёл до смерти. Она давно поклялась: если выпадет случай, она не даст Линь Цзиньлоу жить спокойно! Но кто бы мог подумать, что сегодня, увидев её, Линь Цзиньлоу даже второй раз не взглянул, словно она была пустым местом. Это было ещё тяжелее вынести, чем если бы он смотрел на неё с ненавистью или осыпал проклятиями. А тут ещё она увидела Чэнь Сянлань! Разве эту маленькую дрянь она уже не продала в бордель? Почему та снова так открыто появилась здесь, вся в золоте и блеске? Линь Цзиньлоу даже вывел её в общество и специально подошёл, чтобы представить дочери князя Сянь.
Только что она осторожно расспросила Линь Дунвань и услышала, что теперь у Линь Цзиньлоу во всём дворе не осталось ни одной наложницы или служанки для постели — только Чэнь Сянлань, единственная любимица. Её еда, одежда, украшения, слуги вокруг — всё было почётнее и роскошнее, чем у самой Чжао Юэчань в те годы, когда она была законной старшей госпожой семьи Линь.
Чжао Юэчань почувствовала, будто ком застрял у неё в груди и не даёт дышать; даже полный стол изысканных яств превратился для неё в горькое лекарство.