Госпожа наложница Цинлань была воодушевлена, потянула матушку У вместе обсуждать дела поэтического общества и ещё отправила Чуньлин к Линь Дунци просить совета и опыта. Но стоило начать составлять порядок, как выяснилось, что всё до крайности мелочно и трудно рассчитать. Сначала возникла сложность с тем, кого приглашать. Линь Дунци была барышней и могла просто приглашать госпож и барышень из других семей, но Цинлань была госпожой наложницей. Если не пригласить любимых наложниц из других домов, это выглядело бы непониманием обстановки, и в будущем её могли бы оттеснить в кругу чиновничьих жён; а если пригласить, то боялись вызвать досаду у законных госпож. Одним только списком возились без конца. Потом пошли фруктовые блюда и кушанья, расходы серебра, закупки снаружи, ещё темы для поэтического общества и прочее, одно за другим.
Цинлань происходила из мелкой семьи, с детства этому не училась, в людских связях, приёмах и проводах тоже не имела никакого опыта, да и дел не видела. Слушая, как матушка У и Чуньлин говорят то одно, то другое, она начала раздражаться. Делать это ей было неохота, но слово уже было дано, и теперь приходилось стискивать зубы и держаться. Сначала она ещё бодрилась и распоряжалась, но чем больше распоряжалась, тем всё становилось запутаннее. Потом то говорила, что сегодня болит голова, то завтра ломит поясницу, и все дела свалила на матушку У. При этом всё ещё хотела занять первое место и велела непременно устроить всё строго и блестяще. Матушка У и остальные с трудом заканчивали одно дело, а Цинлань снова придиралась ко всему. Прошло четыре-пять дней, а продвижения не было ни на волос.
Цинлань не велела Сянлань заниматься этим делом, только посылала её с поручениями. Сянлань и была рада свободе. В этот день Сянлань сидела в комнате и шила детскую одежду, когда увидела, как матушка У вошла, придерживая поясницу. Она поспешно поднялась и сказала:
— Матушка, что с вами?
Матушка У вздохнула:
— Одно слово госпожи наложницы, а мы ноги сбили.
Она села на кровать Сянлань. Сянлань налила матушке У чашку чая из своей чашки.
Матушка У, вздыхая, сказала:
— Кто знает, что думает наша госпожа наложница. Список гостей ещё не утверждён, ни одного приглашения не написано, а она каждый день только и размышляет, какие блюда подавать. Я говорю: пригласим знаменитого повара снаружи, госпожа наложница считает дорого. А домашние кухарки готовят, ей опять не нравится. Составили список закупок еды, а она половину вычеркнула и говорит мне: как бы дорого ни было, нельзя за раз потратить пятьдесят лянов, самое большее — десять лянов серебра... Это, это... И лицо хочет получить, и денег тратить не хочет. Мои старые кости этого уже не вынесут. Кто хочет, пусть тот и занимается!
Она отпила чаю и холодно усмехнулась:
— Нет алмазного сверла, а всё равно берётся чинить фарфор. В конце сама ничего не делает, только то ей не так, это ей не эдак. Недаром люди говорят: мелкие семьи во всём жмутся и боятся размахнуться.
Сянлань, слушая жалобы матушки У, слегка нахмурилась. Цинлань была всего лишь добропорядочной наложницей, которую Линь Цзиньлоу немного ценил, а матушка У была кормилицей Линь Цзиньлоу. Пусть она и служанка, но перед госпожой Цинь тоже имела лицо. То, что матушка У присматривала за беременной Цинлань, во многом было по воле госпожи Цинь. Чем говорить, что она «служит» госпоже наложнице, правильнее сказать, что своим положением матушка У сдерживала жён и наложниц из разных покоев, чтобы те не выдумывали лишнего. Но госпожа наложница Цинлань, похоже, не поняла замысла госпожи Цинь и впрямь стала обращаться с матушкой У как со служанкой. Матушка У десятки лет служила в большом доме и давно стала старой лисой, которая прячет радость и гнев в сердце, а теперь открыто насмехалась над Цинлань: «мелкие семьи во всём жмутся и боятся размахнуться». Видно было, что она уже крайне недовольна.
К тому же, когда большая семья устраивает угощение для гостей, главное — это лицо. Раз уж нужно лицо, значит, надо бросать туда много серебра. Уже хорошо, если не будет лишней расточительности, но устроить без размаха совершенно невозможно. Цинлань в обычные дни была щедра к слугам, но в основном жаловала старую одежду, которую сама уже носила, или украшения, которые ей не нравились, всякую мелочь. Теперь же, когда надо было вынимать настоящее серебро, ей, естественно, стало больно.
Сянлань не хотела вмешиваться, но, глядя на усталое лицо матушки У, не смогла не пожалеть её. Всё-таки она была доброй по природе. Опустив голову и подумав немного, она сказала:
— Почему бы не пойти ко второй барышне и не спросить, каких госпож и барышень приглашали на прошлое поэтическое общество?
Матушка У сказала:
— Положение госпожи наложницы и второй барышни всё-таки разное.
Сянлань сразу поняла и, сжав губы, улыбнулась:
— Матушка запуталась. Зачем об этом беспокоиться? Неужели, приглашая чью-то наложницу, надо отдельно писать приглашение? В приглашении можно просто обобщённо написать: «приглашаем внутренних женщин такой-то семьи». А там уже кого захотят взять с собой, того и приведут.
Матушка У застыла, потом хлопнула в ладони и рассмеялась:
— Верно! Это мы запутались. Всё госпожа наложница виновата: непременно хочет подтверждение от каждой гостьи, вот я и потеряла голову.
Сянлань сказала:
— Достаточно примерно оценить число людей. Только надо составить порядок: кто из этих семей с кем дружит, кто с кем не ладит, кого с кем посадить за один стол. Кроме того, важно узнать, у кого какие запреты в еде, какие госпожи верят в Будду и едят полностью постное, какие любят мясное и рыбное.
Она задумалась и совершенно не заметила ошеломлённого вида матушки У, продолжая спокойно:
— Приглашённых тоже не нужно слишком много. Десятка с лишним уважаемых гостей будет достаточно. Вместе с нашими госпожами и барышнями выйдет чуть больше двадцати человек, как раз оживлённо. Если больше, наоборот, будет некрасиво. Серебра госпожа наложница даёт мало, но и при малом серебре есть свои способы. В больших семьях любят, чтобы еда была не обильной, а изысканной. Всякие редкие горные и морские деликатесы им давно приелись. Лучше привезти со двора свежие фрукты, овощи и зелень. Помню, старший господин открыл Шуньфулоу, слышала, тамошний повар умеет готовить блюда из цветов и лепестков, и ново, и красиво. Почему бы не пригласить его сделать пир ста цветов? Тут дело не в том, что именно есть, а в свежести замысла. Разве в нашем саду мало цветов и трав, сколько хочешь можно нарвать. Только десяти лянов всё же маловато. Для такого угощения нужно хотя бы тридцать лянов...
Она только договорила до этого места, как вошла Иньдэ. Увидев, что матушка У сидит на кровати Сянлань, а они разговаривают почти близко, ей стало не по себе. Она сказала:
— Я только что ходила на кухню, попросила кусок лотосового корня, чтобы сварить кашу для госпожи наложницы. Старухи Фан не было, управляющая велела мне сказать матушке.
Её взгляд скользнул и увидел белую фарфоровую чашку в руках матушки У. Она решила, что это её чашка, и ей стало ещё неприятнее. Втайне пробормотала:
— Умеет же чужими вещами делать людям милости.
Потом посмотрела на стол и увидела, что её чашка спокойно стоит там, так что закрыла рот.
Матушка У всё это заметила, но сделала вид, будто не видит, и равнодушно сказала:
— Я знаю. Иди.
Когда Иньдэ ушла, она снова спросила Сянлань:
— По-твоему, где устраивать это поэтическое общество? Госпожа наложница хочет снова в павильоне Цзяньцю.
Сянлань подумала и сказала:
— Госпожа Цинь любит павильон Цзяньцю. Если мы тоже пойдём туда, разве это не будет выглядеть как соперничество с ней? Лунцзюйцзюй ведь всё ещё пустует, теперь там цветочная комната. Почему бы не устроить там? И тихо, и убирать меньше, цветов и деревьев много, и тему для стихов легче задать.
Матушка У улыбнулась так, что глаза изогнулись, взяла Сянлань за руку:
— Моя хорошая девочка, я и не видела, что у тебя такой кругозор. Ты прямо превзошла ту, что в комнате сидит. Откуда ты всё это знаешь?
Сянлань насторожилась и опустила голову:
— Раньше, когда служила у барышни-родственницы, слышала, как она вспоминала, как в их прежнем доме устраивали пиры. Невольно запомнила кое-что. Матушка, не хвалите меня, я просто пытаюсь нарисовать тигра по кошке и говорю наугад.
Матушка У только улыбнулась и похлопала её по руке.
Иньдэ стояла за дверью, приподняв занавеску узкой щелью, и тайком смотрела какое-то время. Они говорили тихо, и она не могла расслышать, о чём речь, поэтому её прямо скребло изнутри. Покрутив глазами, она побежала к Цинлань жаловаться:
— С тех пор как старший господин пожаловал Сянлань мазь, она считает себя выше всех. Теперь ещё и всячески заискивает перед матушкой У. Боюсь, в сердце у неё скрыт какой-то дурной замысел!
Цинлань никогда не считала матушку У какой-то особенно важной фигурой, к тому же сама недолюбливала Иньдэ. Услышав это, она отчитала её:
— Исполняй свою работу как следует и не надоедай мне всякими пустыми делами!
Иньдэ пришлось уйти с серым лицом.
С тех пор матушка У часто спрашивала у Сянлань о делах поэтического общества. Сначала после слов Сянлань она ещё обдумывала сама, но постепенно поняла, что идеи Сянлань куда лучше её собственных. Позже она попросила у Цинлань разрешения привлечь Сянлань к помощи в организации поэтического общества, велела остальным слушаться распоряжений Сянлань, а сама лишь сидела позади и держала общее положение.
Сянлань хотела отказаться, но матушка У сказала:
— Когда дело с поэтическим обществом закончится, я дам тебе полмесяца отпуска и ещё выдам месячное жалованье сверх обычного.
Сянлань стиснула зубы и согласилась:
— Только есть одно условие: снаружи пусть говорят лишь, что я помогаю матушке всё устроить. Если получится хорошо, вся заслуга будет госпожи наложницы и матушки. Ко мне это не имеет ни малейшего отношения.
Матушка У, услышав это, снова несколько раз оглядела Сянлань сверху донизу и только потом кивнула:
— Хорошо. Пусть будет по-твоему.