В полдень Чэнь Ваньцюань выпил слишком много вина и, мутный от хмеля, лёг на кан и уснул. Вскоре его храп загремел, как гром. Госпожа Сюэ отправила мальчишку, игравшего у ворот, передать в лавку древностей весть и попросить за Чэнь Ваньцюаня полдня отпуска. Сянлань помогала госпоже Сюэ по дому, внутри и снаружи, и слушала, как та без конца рассказывает о домашних мелочах и соседских делах.
Похлопотав немного, Сянлань вспомнила, что хотела навестить наставницу Динъи. Она взяла связку монет, купила в лавке на улице две упаковки пирожных, фрукты и прочее, но, придя в обитель Цзинъюэ, узнала, что наставница Динъи сейчас в затворе. Сянлань очень расстроилась, оставила фрукты и пирожные, ещё написала наставнице Динъи письмо и с досадой ушла.
Она обогнула стену обители Цзинъюэ и вдруг услышала чей-то голос:
— Ифэй, почему ты не пользуешься тем веером, что был вчера? Стихи на нём были так хорошо написаны, куда интереснее твоего веера с пейзажем.
Послышался голос Сун Кэ:
— Те стихи были написаны кое-как. Что в них хорошего?
Сянлань выглянула и увидела двух молодых господ, стоявших к ней спиной. Один был Сун Кэ, второй — Линь Цзиньтин. Линь Цзиньтин улыбнулся:
— Как это нехорошие? «Ясная луна, старый друг далеко; пустая орхидея хранит остаток аромата; в маленьком тереме слышна ночная флейта; в тишине уже третья стража». С виду всего несколько простых строк, а внутри есть мрачное настроение. Завтра надо попросить кого-нибудь, кто умеет в музыку, положить это на мелодию и спеть.
Сун Кэ улыбнулся:
— Что ты несёшь? Просто написал ради забавы. Если такая вещь, пропахшая женскими покоями, разойдётся снаружи, великий учёный Лю снова скажет, что я не занимаюсь делом и предаюсь пустым развлечениям.
Линь Цзиньтин фыркнул:
— Ты ещё предаёшься развлечениям? Сейчас ты, наверное, уже можешь наизусть задом наперёд пересказать все толкования к восьмичастным сочинениям. Если бы я не вытащил тебя прогуляться и купить кое-что, ты ещё неизвестно сколько бы сидел над книгами.
Что они говорили дальше, Сянлань уже совершенно не слышала. В ушах у неё звучали только строки: «Ясная луна, старый друг далеко; пустая орхидея хранит остаток аромата; в маленьком тереме слышна ночная флейта; в тишине уже третья стража», и она долго стояла, ошеломлённая.
В прежней жизни, когда её сослали и отправили по этапу, однажды ночью они остановились в старом ветхом доме у реки. В стенах сквозило со всех сторон, было сыро и холодно. Когда небо постепенно стемнело, в комнате не было ни лампы, ни свечи, только в небе висела половинка ущербной луны. Она прислонилась к окну и смотрела вдаль на редкие рыбацкие огни на реке, а откуда-то издалека смутно доносился звук флейты. Тогда Сяо Хан уже заболел и, полулёжа у изголовья, кашлял.
Картина была слишком одинокой и унылой. Она подала Сяо Хану половину чаши холодной воды, медленно напоила его и, желая завести разговор, улыбнулась:
— Если бы не то, что дом слишком ветхий, жить здесь было бы даже немного интересно. Я начну парную строку, а ты попробуй ответить. Ты ведь талантливый человек, не смей смеяться, что я говорю грубо.
Сяо Хан перевёл дыхание, слегка изогнул бледные губы и тихо улыбнулся:
— Начни, а я попробую ответить.
Она произнесла:
— Ясная луна далеко, в маленьком тереме звук флейты словно сон.
Сяо Хан подумал и сказал:
— Старый друг простился, всё вокруг тихо, уже третья стража.
Она улыбнулась:
— Хорошо ответил. Из нашего двустишия можно сделать стихотворение, две строки в нём будут: «в маленьком тереме слышна ночная флейта; в тишине уже третья стража».
Сяо Хан тоже улыбнулся. Его худые щёки скрывались в лунной тени.
Она вдруг протянула руку и медленно сжала руку Сяо Хана. Сяо Хан замер, потом тоже медленно сжал её руку.
В такой горькой и тусклой обстановке в груди у неё вдруг стало горячо.
На самом деле она знала, что до свадьбы с ней у Сяо Хана была любимая женщина, его двоюродная родственница по линии тётки. Из-за слишком низкого положения той девушки всё пришлось оставить. После свадьбы она однажды видела эту женщину: та была поистине редкой красавицей, полна книжной образованности, хороша и лицом, и нравом. Сяо Хан тайно хранил подаренную той женщиной гладкую белонефритовую подвеску мира и всегда носил её на шее. Поэтому она понимала: Сяо Хан женился на ней, скорее всего, из-за положения её деда, первого советника. Хотя они жили вместе ладно и дружно, в душе ей всё же было трудно смириться.
Но с начала ссылки, по дороге через все невзгоды, между ними действительно выкристаллизовалась супружеская привязанность.
Строку «в маленьком тереме слышна ночная флейта; в тишине уже третья стража» она, играючи, вырезала на стене того ветхого дома.
Теперь же эту строку написал Сун Кэ. Для Сянлань это было словно удар грома над головой. Сердце забилось беспорядочно, и она невольно быстро шагнула вперёд, едва не столкнувшись с Линь Цзиньтином.
Линь Цзиньтин сразу рассердился, обернулся, сверкнул на неё глазами и выругался:
— Тебе говорят! Глаза есть или нет?
Сянлань всё ещё стояла ошеломлённая, глядя только на Сун Кэ, будто не слышала, что сказал Линь Цзиньтин.
Линь Цзиньтин уставился на неё:
— Эй, эй, столкнулась с молодым господином и даже слова не скажешь?
Сун Кэ обернулся и увидел, что Сянлань стоит за ним. Он как раз хотел заговорить, но заметил, что её большие ясные глаза будто наполнены слезами, и слова застряли у него в горле. Он больше не смог ничего сказать.
Линь Цзиньтин пробормотал:
— Смотрит прямо и тупо. Неужели глупая служанка?
Он потянул Сун Кэ за руку:
— Идём. Эта уже совсем одурела.
Сун Кэ смотрел в глаза Сянлань и вдруг почувствовал беспокойство. Словно эти глаза прямо смотрели в самую его суть и насквозь освещали его сердце, печень и лёгкие. В них таилось долгое чувство и лёгкая тихая печаль, от которых он не мог освободиться. Он знал, что сейчас не лучший момент для разговора, но ноги словно пустили корни, и он не мог двинуться.
В это время слуга Линь Цзиньтина, Луэр, подбежал и сказал:
— Отдельная комната в Шуньфулоу уже готова. Там накрыли целый стол изысканных чайных закусок и заварили лучший лунцзин с Западного озера. Двое господ, прошу проходить.
Линь Цзиньтин уже давно нагулял голод и жажду. Услышав это, обрадовался:
— Как раз, как раз. Пойдём скорее.
Сун Кэ огляделся и увидел неподалёку лавку, где продавали кисти, тушь, бумагу и тушечницы. Он сказал Линь Цзиньтину:
— Ты иди первым. Я куплю немного кистей и туши и потом подойду.
Линь Цзиньтин презрительно сказал:
— В торговом месте какие могут быть хорошие четыре сокровища кабинета? Завтра я подарю тебе квадратную дуаньскую тушечницу.
Сун Кэ улыбнулся:
— Вот этого ты не понимаешь. Я покупаю именно ради простой дикости вкуса.
Линь Цзиньтин очень хотел пить. Услышав это, махнул рукой:
— Ладно, покупай. А я, молодой господин, сначала пойду выпью горячего чая.
Он ушёл вместе с Луэром.
Когда Линь Цзиньтин отошёл, Сун Кэ снова повернулся к Сянлань. Он увидел её лицо, подобное нефриту, тонкие брови и глаза, словно нарисованные, и в них две доли растерянности. Сун Кэ казалось, что он никак не может насмотреться. Сердце забилось в несколько раз быстрее. Он опустил голову, кашлянул и сказал:
— Снова встретил тебя. Ты разве не служишь в усадьбе? Что делаешь снаружи?
Слова «служишь в усадьбе» будто окатили Сянлань холодной водой. Она опустила голову и сказала:
— Сегодня госпожа наложница дала мне отпуск. Я вернулась домой навестить родителей.
Сун Кэ не знал, почему её лицо вдруг наполнилось печалью, и спросил:
— Дома что-то случилось?
Сянлань покачала головой. Когда она подняла лицо, грусти на нём уже не было. Она улыбнулась:
— Вот уж совпадение, встретить здесь старшего господина Сун.
У неё хотелось спросить о двух строках, но она не могла открыть рот.
Увидев, что она улыбнулась, Сун Кэ тоже невольно улыбнулся:
— Сюхун силой вытащил меня пройтись по улице.
После этого слов не осталось. Сун Кэ втайне досадовал на себя. Он прожил две жизни, и единственным желанием было попасть в списки сдавших экзамен, вступить на службу чиновником и совершить дело, чтобы восполнить сожаление прежней жизни, когда умер в расцвете лет. Он думал, что давно уже смотрит на всё легко, как на ветер и облака, но перед маленькой служанкой сердце у него было будто набито десятком кроликов и всё колотилось без остановки.
Спустя долгое время Сун Кэ наконец нашёл тему:
— Я собираюсь зайти в лавку живописи и каллиграфии. Пойдём со мной.
Неожиданно Сянлань одновременно с ним открыла рот:
— На твоём веере...
Сун Кэ спросил:
— Что?
Сянлань застыла, потом покачала головой:
— Ничего.
Она вдохнула и улыбнулась:
— Ты только что сказал, что хочешь зайти в лавку. Пойдём посмотрим.
Сказав это, она первой вошла в лавку.
Хозяин лавки дремал, откинувшись на стуле. Вдруг увидев вошедшего молодого господина, он поспешно вышел навстречу. Заметив, что гость одет изысканно, он ещё сильнее расплылся в улыбке и стал крайне услужлив.
Сун Кэ и сам не знал, что хочет купить. Он посмотрел бумагу «снежная волна», затем разные краски и вспомнил, что его младшая сестра Таньчай последние дни вместе с Линь Дунци сочиняет стихи и рисует, а красок и письменных принадлежностей им немного не хватает. Поэтому он велел хозяину выбрать лучшие и упаковать одну среднюю кисть для окрашивания, одну маленькую кисть для окрашивания, два ляна киновари, два ляна каменной жёлтой краски, два ляна гуанхуа и два кусочка румян.
Когда он расплачивался, Сун Кэ тайком несколько раз взглянул на Сянлань. Она стояла, опустив голову, неизвестно о чём думая. Эта девушка, когда едва не столкнулась с человеком, смотрела на него глазами, полными и радости, и печали. Потом на лице у неё была растерянность, затем грусть, а теперь он уже не мог разобрать, что она думает.
Выйдя из лавки, он прочистил горло и сказал:
— После того как Цао Лихуань ушла из усадьбы, я хотел забрать тебя к нам. Кто знал, что ты снова пойдёшь служить госпоже наложнице Цинлань. Если тебе у госпожи наложницы Цинлань живётся невесело, через пару дней я скажу госпоже, чтобы тебя перевели к моей младшей сестре. У неё мягкий нрав, к людям она великодушнее всех.
На сердце у Сянлань стало кисло, но вместе с тем поднялась неудержимая радость.
— Правда?
Сун Кэ слегка улыбнулся:
— Конечно. Если в будущем случатся трудности, просто приходи ко мне.
Сянлань увидела, что взгляд его искренен, и не удержалась, тоже улыбнулась:
— В будущем, боюсь, придётся тревожить старшего господина Сун.
Сун Кэ почувствовал, что её улыбка будто первый лёд весной тает. В сердце стало щекотно, и оно забилось ещё сильнее. Рука за спиной крепко сжала веер, но лицо оставалось спокойным. Он сильно кивнул:
— Что за «тревожить»? Просто приходи.
Помолчав, он снова с улыбкой сказал:
— А я просил тебя сделать для меня чехол для письменных принадлежностей, но всё никак не вижу его.
Сянлань слегка покраснела:
— В прежние дни было слишком много дел. Через пару дней, когда появится свободное время, я сделаю его для тебя.
Её чуть опущенные ресницы были густыми и длинными, вся она стояла в свете, словно человек, вырезанный из нефрита. Сун Кэ не хотел уходить, но увидел, что его слуга Тинцюань неподалёку высовывается и заглядывает сюда. Поэтому сказал:
— Мне пора идти. Сейчас я живу во дворе к северу от усадьбы Линь.
Сянлань кивнула, присела в поклоне и с улыбкой сказала:
— Старший господин Сун, идите осторожно.
Сун Кэ сделал пару шагов, вдруг повернулся обратно, сунул веер из руки Сянлань и сказал:
— Ты только что говорила о веере. Этот дарю тебе.
Сказав это, он повернулся и ушёл.
Она смотрела на спину Сун Кэ, и на душе вдруг стало пусто. Она раскрыла складной веер в руке. На изящном расписном веере была изображена гладь бирюзовой воды, взволнованной мягким ветром, вдали смутно виднелись зелёные горы, а снизу к вееру была привешена маленькая хрустальная подвеска. Сянлань молча сложила веер. Изначально она хотела спросить о тех двух строках, спросить Сун Кэ, не тот ли он человек... но сердце вдруг остыло. Что толку спрашивать? Она уже не прежняя знатная барышня из большого рода, а всего лишь служанка. Неужели ещё надеяться, что он сможет вновь продолжить с ней прежнюю судьбу? Положение в этой жизни было преградой, через которую нельзя переступить. Неужели она согласится стать его наложницей?
Но его нежное чувство, забота и внимательность всё равно заставляли её сердце радоваться. Будто семя, тихо шевелившееся в сердце, пробилось сквозь землю и пустило нежный зелёный росток.
Она ясно знала, что не должна желать, но всё равно не могла остановиться.