Сянлань тихо вздохнула. Раньше она не питала особой симпатии к Линь Дунсю, но с тех пор как они стали мирно ладить друг с другом, постепенно поняла, что натура у той вовсе не дурная. Теперь же Линь Дунсю предстояло выйти замуж за хоу Юнчана и стать законной матерью Дэ-гээра, и потому Сянлань особенно тревожилась, невольно стараясь сказать ей лишнее слово наставления. Этот нрав Линь Дунсю... Сянлань покачала головой. Между ней и Дэ-гээром уж точно не будет ни «любящей матери», ни «почтительного сына». Если она хотя бы станет обращаться с ним хорошо, уже и за то можно будет вознести благодарственную молитву.
Пока Сянлань предавалась этим заботам, она вдруг услышала, как её зовёт госпожа Ся, и подошла. Та поманила её к себе, усадила рядом, взяла за руку и некоторое время внимательно рассматривала, после чего улыбнулась Фанфэй:
— Какая красавица. И редкость ещё, что при такой внешности она столь образованна и разумна.
Фанфэй рассмеялась:
— И правда. Я слышала, как служанки и старухи в доме Линь наперебой говорят, что наложница молодого господина обладает прекрасным характером.
Госпожа Ся спросила Сянлань:
— Во сколько лет ты вошла в дом?
Затем добавила:
— Ты родилась в семье домашних слуг Линей или была куплена? Где твои родители? Сколько тебе лет теперь?
Сянлань ответила на всё по порядку. Услышав, что она была домашней служанкой рода Линь, а потом даже успела получить свободу и вновь вернуться в этот дом, госпожа Ся невольно тяжело вздохнула и похлопала её по руке.
Тем временем Линь Цзиньлоу вывел Линь Дунсю наружу. Приоткрыв занавеску у двери, он указал на Дэ-гээра, который сидел на кане и возился с деревянным мечом.
— Этот малыш для старого Юаня дороже собственного сердца. Почему бы тебе не пойти и не поласкать его? Будешь хорошо относиться к ребёнку, старый Юань тебя не обидит.
С этими словами он достал из поясного кошеля золотой подвес в виде символа «исполнение желаний» и протянул его ей.
— Подари это Дэ-гээру, повесь ему на шею. У детей языки длинные, старый Юань непременно узнает.
Линь Дунсю недовольно теребила платок, однако вспомнила слова Сянлань о том, что нужно «заводить добрые связи» и «уметь уступать», и всё же вошла обратно. Усевшись рядом с Дэ-гээром, она начала понемногу с ним разговаривать.
Поиграв с мальчиком некоторое время, Линь Дунсю ушла вместе с госпожой Ся. Служанки вошли прибрать чашки и чайную утварь. Болезнь Дэ-гээра только прошла, а сегодня он ещё и набегался вдоволь, поэтому уже устал. Сянлань велела подать миску каши, сама покормила его, устроила на кровати в отделённом ширмой алькове, дала пилюлю лекарства и лишь после этого позволила кормилице уложить его спать.
Сянлань долго сидела у постели, глядя на маленькое личико мальчика, и сердце её одновременно смягчалось и сжималось от боли. Иногда ей казалось, что воспоминания о прошлой жизни уже затуманились. Всё то великолепие, роскошь, шёлка и драгоценности, изысканная учёность и поэзия были лишь старым сном, пришедшим неизвестно откуда и исчезнувшим без следа. Но сегодня, вновь увидев Дэ-гээра, она снова ясно вспомнила, как когда-то вместе с Цзялянь собирала цветы для причёсок, играла в травяные игры, сочиняла стихи и обменивалась рифмами. Глаза её незаметно покраснели.
— Сестрёнка, отчего же ты умерла? Даже увидеться с тобой ещё раз в этой жизни мне не суждено...
Она подняла голову и посмотрела в окно. За окном тонко шелестел зелёный бамбук.
За эти два-три года она успела вкусить едва ли не половину всех человеческих чувств: жалость к себе, нежность и любовь, отчаяние и безнадёжность. Потом Линь Цзиньлоу привёз её в столицу, и однажды, сидя под лёгким ветерком, глядя на луну в ночном небе и слушая звуки природы, она вдруг ощутила необыкновенную ясность в душе.
По правде говоря, Небо всё же не было к ней жестоко. Пройдя через столько испытаний, она действительно стала жить лучше. Когда-то она была ничтожной служанкой, чья жизнь ничего не стоила. Даже смеяться и плакать ей приходилось по чужой воле. Она терпела бесконечные унижения и притеснения, а её родители жили в бедности, считая каждую нитку и каждую иголку. Теперь же вся семья получила свободу, обзавелась домом и землёй. Отец стал уважаемым управляющим, и в доме уже были собственные слуги. Стоило ей подумать об этом, как многие прошлые обиды становились легче. Да и сейчас в доме Линей она жила жизнью госпожи: за каждым её движением и потребностью кто-то следил, а Линь Цзиньлоу обращался с ней гораздо мягче, чем прежде. Пусть она по-прежнему жила в тревоге, словно ступая по тонкому льду, всё же была благодарна судьбе, хотя такая жизнь никогда не была её мечтой.
Раз так, следовало просто жить дальше. Судьба переменчива, и никто не знает, куда она занесёт человека. Всё, что ей оставалось, это спокойно ждать, стараться жить и делать свою жизнь хоть немного легче. Иногда ей казалось, что она уже на грани отчаяния, но всё равно терпела. Она знала, что Цзян Сиюнь была избранницей Цинь-ши на роль невестки. Девушка была умна и проницательна. Возможно, когда Линь Цзиньлоу женится на ней и та сумеет полностью завладеть сердцем мужа, то из опасения перед ней самой отправит Сянлань жить куда-нибудь за пределы усадьбы?
Погружённая в эти мысли, Сянлань не заметила, как вошёл Линь Цзиньлоу. Он остановился у неё за спиной и тоже посмотрел на Дэ-гээра.
— И что ты в этом мальчишке нашла? Если так любишь детей, давай лучше своего заведём.
Сянлань сидела к нему спиной и не ответила, только поправила на Дэ-гээре одеяло.
Линь Цзиньлоу потянул её за руку.
— Ладно, хватит смотреть. Пошли есть, я с голоду помираю.
Он увёл её наружу. На большом кане уже был накрыт стол, все блюда поданы. Линь Цзиньлоу велел Сянлань сесть рядом с ним. Они вымыли руки, после чего он приказал принести кувшин вина и, постучав по своей чарке, сказал:
— Ну что, не нальёшь своему господину?
Сянлань подняла кувшин и наполнила его чашу.
— Выпей со мной тоже.
— Я лучше чаем заменю.
— Вчера вечером ты говорила, что хочешь увидеть Дэ-гээра. Сегодня я привёз его специально для тебя. За одно это ты обязана выпить со мной чашу.
— ...Хорошо.
Сянлань пришлось налить и себе вина. Она подняла чашу и выпила за него.
— Так сильно любишь Дэ-гээра?
Сянлань опустила глаза.
— Я всех детей люблю. И Юань-гээра тоже люблю. Разве господин забыл?
Линь Цзиньлоу задумчиво погладил подбородок.
— Нет. Ты смотришь на Дэ-гээра совсем иначе. Будто он твой родной сын... Скажи-ка, какое отношение ты имеешь к семье Шэнь?
Сердце Сянлань дрогнуло. Она улыбнулась и ответила:
— Какое у меня может быть отношение к семье Шэнь? Если бы вы сами не заговорили о них, я бы и не знала, что когда-то существовал такой род.
Цзиньлоу отложил палочки и ничего не сказал, лишь искоса посмотрел на неё. Ладони Сянлань вспотели. Опустив голову, она положила ему в миску кусочек молодого бамбука и тихо сказала:
— Этот нежный, хорошо снимает жар.
Она украдкой взглянула на него и увидела, что он смотрит прямо на неё. Взгляд его был удивительно ярким.
Сянлань ничего не оставалось, кроме как уткнуться в свою миску и продолжить есть. Вдруг Линь Цзиньлоу произнёс:
— Ты сегодня так рассуждала о музыке, живописи, каллиграфии и прочем, словно настоящий учёный. Это всё твоя наставница, наставница Динъи, тебя научила?
— ...Да.
Линь Цзиньлоу снова взял палочки, съел кусочек бамбука и сказал:
— Тогда твоя наставница была поистине выдающимся человеком. Ты вот говорила такие вещи, а знаешь, что после этого обсуждали снаружи четвёртая кузина и остальные? Говорили, что ты выставляешь свои таланты напоказ и слишком высокого о себе мнения.
Сянлань на мгновение растерялась. Когда она увидела Дэ-гээра, то лишь хотела рассказать ему всё, что сама знала. Услышав слова Линь Цзиньлоу, она только улыбнулась и ответила:
— Ну, значит, будем считать, что я хвасталась своими талантами.
Линь Цзиньлоу ущипнул её за щёку.
— Хм. Иногда мне кажется, что ты как тесто: лепи как хочешь, крути как хочешь. А иногда ты словно булыжник, от которого зубы ломит.
Он положил ей в миску ещё еды и продолжил:
— На самом деле, если человек способен понять то, что ты говорила, он и без пояснений поймёт и найдёт для себя что-то полезное. А если не способен, хоть весь день объясняй, он всё равно решит, что это пустая болтовня. Всё как с тем самым «уровнем понимания», о котором ты говорила. Пока человек до него не дорос, любые слова покажутся ему чепухой. Хоть покажи ему «Предисловие к павильону Орхидей», он скажет, что это каракули.
Сянлань посмотрела на него своими ясными глазами и, не удержавшись, спросила:
— А ты понимаешь?
Едва сказав это, она тут же пожалела о своих словах, поспешно опустила голову и принялась наливать ему вина, надеясь замять разговор.
Линь Цзиньлоу вытаращил глаза.
— Что за чушь! Неужели я могу этого не понимать?
Увидев её недоверчивый взгляд, он слегка рассердился, отложил палочки и сказал:
— Мой дед был начальником Государственного училища. В доме постоянно бывали великие учёные. Когда я только начинал обучение, меня учили наставники императора. Шесть искусств были обязательным предметом. Если плохо учился, получал палкой. А на всех проверках я получал высший балл.
Сянлань слегка поджала губы.
Линь Цзиньлоу тут же сказал:
— Не веришь, да? Подожди немного, сядешь как следует, а я нарисую тебе красавицу.
Немного помолчав, он добавил:
— Слышал от четвёртой сестры, что сегодня Тань-ши опять пыталась тебя задеть, а пятая кузина тоже исподтишка тебя уколола. В следующий раз не будь такой покладистой. Если кто-то тебя обижает, отвечай сразу. Я ведь помню, что язык у тебя острый. Когда ты ругалась со мной, слова были словно ножи. А рядом с другими вдруг немеешь?
Он снова положил ей еды и продолжил:
— Последнее время ты опять принялась читать буддийские сутры. Благочестие, конечно, хорошо, но не превращайся в дряхлую старушку раньше времени. Что тебе так нравится в этих книгах?
Сянлань посмотрела на него и подумала: «Это тебе с твоими жадностью, гневом, невежеством, гордыней и сомнениями стоило бы почитать сутры». Но вслух говорить этого не стала и лишь ответила:
— В буддийских сутрах заключена великая мудрость. Господину тоже не мешало бы их почитать.
— Когда мне этим заниматься?
Сянлань сказала:
— В жизни бесконечно много страданий и желаний, которые невозможно исполнить. От старости, болезни и смерти никто не уйдёт. Деньги, власть, положение, любовь, за которые люди так отчаянно цепляются, если задуматься, зачастую всего лишь сон, который однажды рассеется. В прошлой жизни ты мог быть господином, окружённым роскошью и богатством, а в следующей станешь слугой, которому приказывают все подряд. Супруги, любившие друг друга в одной жизни, в другой могут пройти мимо как чужие люди. Иногда я думаю о том, как далеко смерть. На самом деле она всего в одном вдохе. Как далеко добро и зло? Всего в одной мысли. Как далеко древность от нынешнего дня? Лишь на расстоянии разговора. Очень часто то, за что люди готовы бороться и страдать до смерти, на самом деле всего лишь одна мысль, от которой они не могут отказаться. Но прозреть и отпустить невероятно трудно. Поэтому и читают сутры, пытаются постичь заключённую в них мудрость. Тогда сердце очищается, и даже самые тяжёлые вещи в мире можно встретить спокойно.
Линь Цзиньлоу смотрел на неё, вспоминая, как днём она уверенно рассуждала обо всём этом, словно сама начинала светиться изнутри. На душе у него было странно. Казалось, будто кто-то вложил ему в грудь горячую грелку: тепло разливалось по всему телу, но вместе с тем появлялось какое-то неловкое, трудно объяснимое чувство.
За окном уже сгущались сумерки. Лицо Сянлань утопало в мягком свете лампы. Она даже не смотрела на него, её взгляд был устремлён на висевшую на стене картину, а глаза казались затуманенными, будто она и вправду видела перед собой ту далёкую прошлую жизнь.
Такой Сянлань он ещё никогда не видел.
Он видел её упрямой, видел плачущей, молчаливой, улыбающейся. Но никогда не видел её такой печальной, такой исполненной жизненной усталости. Никогда не видел её настолько беззащитной.
Ему захотелось протянуть руку, притянуть её к себе и погладить по спине. Но почему-то внутри словно таилось семя, готовое вот-вот пробиться наружу, и он не мог пошевелиться.