На следующий день Линь Цзиньлоу уехал. Чжао Юэчань лично проводила его до вторых ворот и лишь потом вернулась обратно. Наложницы из разных покоев боялись власти госпожи Чжао и не осмеливались подходить к нему при ней, поэтому тайком послали доверенных слуг поджидать за воротами, чтобы передать ему подарки.
Госпожа наложница Цинлань, больше всего заботившаяся о здоровье Линь Цзиньлоу, отправила пузырёк укрепляющих пилюль. Ингэ, любившая романтические жесты, вплела прядь своих волос в плетёный узел из разноцветных нитей, вложив в него смысл: «И вдоль тоска, и поперёк тоска». Хуамэй же оказалась ещё прямолинейнее и подарила вышитый пятицветный бордово-розовый нижний корсаж с парой уток-мандаринок, который носила сама.
Сяоцюань разузнала, кто и что подарил, а потом вернулась и принялась сплетничать об этом с Сянлань. Та мысленно подвела итог: госпожа наложница Цинлань была самой добродетельной, Ингэ самой поэтичной, а Хуамэй самой... раскованной. Потом она стала гадать, какой подарок понравится Линь Цзиньлоу больше всего. Подумав, решила, что с его характером ему наверняка придётся по душе именно бордово-розовый корсаж Хуамэй.
Они с Сяоцюань шили и болтали, когда вошла Иньдэ. В руках она держала домашнюю кофточку цвета корицы и розового дерева. Бросив её рядом с Сянлань, она сразу собралась уходить.
Сянлань подняла вещь, осмотрела и окликнула её:
— Подожди.
Она подошла и протянула кофточку обратно.
— Это ты шила? Стежки грубые, всё криво. Такое нельзя показывать людям. Переделай.
Иньдэ фыркнула:
— У меня такие руки. Не нравится, шей сама.
Сяоцюань тут же возмутилась:
— Как ты разговариваешь? Это твоя работа. Не умеешь делать и ещё споришь?
Сянлань удержала её и спокойно сказала:
— Ничего страшного, если не получается. Я тебя научу. Принеси корзинку с шитьём.
Иньдэ бросила на неё взгляд:
— У меня и без того дел хватает. Сестрица Чуньлин велела мне книги сушить.
Сказав это, она собралась уйти.
Сянлань быстро преградила ей дорогу:
— Книгами займётся Сяоцюань. Сначала закончи шитьё. Я сама поговорю с Чуньлин.
Иньдэ уже хотела огрызнуться, но Сянлань вдруг посуровела.
— Эту работу я дала тебе ещё три дня назад. Ты и так тянула слишком долго. Сделала кое-как, а теперь ещё и учиться не хочешь. Чего ты добиваешься?
Иньдэ всегда считала Сянлань мягкой и безобидной. Неожиданная строгость застала её врасплох.
Сянлань сунула ей кофточку:
— Переделай. И запомни: ткань здесь из лучшего дворцового атласа. Если испортишь её, стоимость вычтут из твоего жалованья. Поняла?
Лицо Иньдэ покраснело. Она несколько раз шумно вдохнула, сердито глядя на кофточку, но не брала её.
Так они и застыли друг против друга.
В этот момент откинулся полог, и вошла Чуньлин.
Одного взгляда ей хватило, чтобы понять ситуацию. Улыбнувшись, она спросила:
— Что это у вас здесь происходит?
Сяоцюань тут же выпалила:
— Иньдэ не хочет нормально работать. Сянлань собиралась её учить, а она упирается.
Иньдэ холодно усмехнулась:
— Конечно, ты её защищаешь, вы же подружки.
Потом она уставилась на Сянлань.
— Думаешь, мы ничего не понимаем? Получила от старшего господина дворцовую мазь и решила, что стала выше всех? Тьфу! Над тобой ещё есть старшая госпожа и госпожа наложница. Неужели уже возомнила, что ухватилась за высокую ветку? Ишь как заважничала. Просто придираешься по пустякам!
С этими словами она толкнула Чуньлин плечом и выскочила наружу, с грохотом отбросив занавеску.
Сянлань застыла.
Сяоцюань от злости топнула ногой:
— Чёртова гадина! Пусть сама добьётся такого подарка от старшего господина! Просто завидует!
Она схватила Сянлань за руку.
— Не обращай на неё внимания!
В душе Чуньлин ликовала, но внешне лишь кашлянула и сказала:
— Да, Иньдэ ещё молода, потому и язык у неё острый. Потом я с ней поговорю.
С этими словами она тоже собралась уходить, но у двери обернулась:
— Госпожа наложница велела передать: несколько дней тебе не нужно прислуживать внутри. Лучше займись детской одеждой и сшей ещё несколько вещей.
Сянлань умела слышать скрытый смысл.
Она сразу поняла: госпожа наложница Цинлань начала её сторониться.
После того как Линь Цзиньлоу подарил ей мазь для лица, атмосфера во всём восточном флигеле стала какой-то странной.
Цинлань прежде относилась к ней тепло, а теперь держалась прохладнее и даже перестала подпускать её к себе для личного прислуживания.
Зато матушка У стала ещё ласковее. Раньше она называла её просто по имени, теперь же обращалась: «девушка Сянлань».
Чуньлин сделалась гораздо вежливее, но при этом незаметно отдалилась.
Иньдэ вовсе не скрывала чувств, открыто строила недовольные гримасы и больше не слушалась распоряжений.
Лишь Сяоцюань оставалась прежней.
Сянлань внезапно почувствовала глубокую усталость. Тяжело вздохнув, она села обратно и отбросила кофточку в сторону.
Тем временем в гостиной восточного флигеля Хуамэй беседовала с Цинлань.
Слегка наклонившись вперёд, она говорила:
— Вторая госпожа всегда любила изящные развлечения. Раньше устраивала поэтические и шахматные общества, но из-за траура по старой госпоже всё прекратилось. Теперь у неё снова появилось желание этим заняться, поэтому она расспрашивает всех. Если у сестрицы есть настроение, можно сходить и развеяться.
На голове у неё была гладкая причёска, украшенная агатовой шпилькой в форме дракона. Лицо по-прежнему покрывал яркий макияж, делавший её ещё соблазнительнее. На ней была тёмно-синяя накидка с вышивкой цветов на голубом фоне и белоснежная юбка, из-под которой выглядывал кончик туфельки с жемчужиной.
Цинлань полулежала на кане и перебирала листья орхидеи на зелёной сандаловой подставке.
— Я ничего не понимаю ни в поэзии, ни в прочем. Да и чувствую себя утомлённой. Лучше вы без меня.
Хуамэй улыбнулась:
— Иногда на такие собрания приходит даже госпожа Цинь. Сестрица непременно должна пойти. Сидеть дома скучно. К тому же там будут жёны и дочери чиновников, которые часто общаются с нашим домом. Полезно познакомиться с ними. Даже та ночная ведьма из главных покоев, хоть и знает лишь пару иероглифов, обязательно явится. Мы с Ингэ вечно не ладим, а вот с сестрицей мне удивительно легко. Вместе будет веселее.
Хотя Цинлань выросла в семье учёных, сама она была ленивой натурой. Книги её никогда не привлекали, а в музыке, шахматах, живописи и каллиграфии она почти ничего не понимала. Услышав о поэтическом обществе Линь Дунци, она боялась опозориться.
Но когда Хуамэй упомянула госпожу Цинь и знатных чиновничьих жён, сердце её дрогнуло.
Хуамэй внимательно наблюдала за её выражением лица и продолжила:
— Да и потом, сестрица ведь происходит из семьи учёных. Вы во сто раз образованнее нас. Неужели боитесь написать стихотворение? Я бы скорее опасалась, что вы затмите всех остальных. По-моему, лучше всего именно вам устроить это собрание. Стоит лишь немного показать свои способности, и ваше имя разнесётся повсюду.
Затем она принялась рассказывать о наложнице из одной семьи, которая организовала поэтическое общество так удачно, что прославилась даже больше законной жены. Потом о внебрачной дочери другого дома, которая благодаря своим стихам получила в мужья талантливого учёного с блестящим будущим.
Но, по мнению Хуамэй, все они не шли ни в какое сравнение с Цинлань.
Если Цинлань успеет провести такое собрание до того, как беременность станет слишком тяжёлой, она прославится среди госпож и жён. Тогда и госпожа Цинь станет ценить её ещё больше, и вес её будущего ребёнка возрастёт.
После бесконечных похвал у Цинлань закружилась голова.
Она подумала:
«Верно. Пусть я всего лишь наложница в доме Линь, но всё же происхожу из приличной семьи. Меня ввели сюда с почестями, в паланкине и после праздничного пира. Я не такая, как остальные. Сейчас у меня есть положение, но нет имени. Если это поэтическое общество удастся, обо мне заговорят, меня станут хвалить. Тогда я не посрамлю ребёнка, которого ношу под сердцем».
Разгорячившись, она тут же сказала:
— Отлично. Тогда я поговорю со второй госпожой. Пусть это собрание организую я.
Хуамэй довольно прищурилась и захлопала в ладоши:
— Вот это решительность! Настоящая героиня среди женщин. Если всё получится, не только госпожа Цинь и старший господин станут смотреть на вас иначе, но и все знатные дамы будут восхищаться вашей учёностью и добродетелью.
Она ещё долго рассыпалась в комплиментах и только потом ушла.
Едва выйдя за ворота восточного флигеля, Хуамэй мгновенно сбросила улыбку.
Бросив на двор холодный взгляд, она усмехнулась:
— Глупая баба. Совсем рехнулась от своих мечтаний, раз согласилась на такое. Ещё намучаешься!