— Папа... братик Сяо Цзянь... когда он придет?
В тесной комнатке толстые одеяла уже плотно запечатали все щели у окон и дверей. Три фигуры сгрудились вокруг таза с догорающими углями; их ресницы и кончики волос были сплошь покрыты инеем.
— ...Снаружи всё так замерзло, Сяо Цзянь, возможно... — тетя замолчала на полуслове и молча качнула головой.
Дядя выдохнул клубок белого пара и посмотрел на плотно запертую дверь взглядом, полным тревоги и горечи.
В его памяти вновь всплыл силуэт, стоявший посреди кружащих игральных карт на Улице Века... Хотя он уже знал, что нынешний статус Цзянь Чаншэна непрост, мысли об убийственном морозе снаружи всё равно заставляли его переживать за племянника.
Дон-н-н!
Дон-н-н!!
Дон-н-н!!!
Низкий, вибрирующий колокольный гул разнесся снаружи. Трое дрожащих людей уставились на забаррикадированное окно.
— Снаружи ведь... уже не должно остаться живых? — тетя сжалась в комок и пробормотала про себя. — Тогда... кто бьет в колокол?
— Может, это братья-Стражи пришли на помощь? — в глазах мальчика вспыхнул лучик надежды.
Дядя не ответил. Некоторое время поколебавшись, он все же медленно поднялся...
— Ты куда?!
— Выйду гляну.
— Снаружи такой холод, ты...
— Сидите в комнате и не дергайтесь, поняли?
Дядя открыл дверь спальни, вышел в гостиную, захлопнул за собой дверь и лишь затем осторожно приоткрыл входную дверь на щелочку, следя, чтобы ледяной ветер не ворвался в спальню. Едва его фигура шагнула на улицу, как лютый мороз обрушился на него всей своей мощью.
Он увидел реющие по всему небу черные снежинки и поднимающееся с земли Сияние. Он замер на месте, а его глаза заполнились шоком и недоумением.
Лишь когда ледяной ветер, словно ножами, полоснул по щекам, он опомнился и, сжав зубы, шаг за шагом поплелся в сторону колокольни... Сейчас бить в колокол в Городе Авроры могли только те люди, и Сяо Цзянь наверняка был среди них.
Но не успел он сделать и двух шагов, как еще более лютый шквал вырвался из-за городских стен, будто дыхание смерти из преисподней, окрасив небо в холодный темно-синий тон.
Зрачки дяди сузились, сердце словно остановилось, а ноги подогнулись, и он рухнул прямо в снег.
–79 °C.
При такой низкой температуре его сознание начало угасать, а жизнь капля за каплей уходила под напором ледяного шквала — словно догорающий огонек на ветру в ледяной пещере, стоит слегка дунуть, и останется лишь быстро угасающий пепел...
В то самое мгновение, когда он готов был навеки опустить веки, со стороны улицы медленно приблизились четыре черные фигуры.
— ...Дядя?
Увидев упавшего человека, Цзянь Чаншэн ощутил, как его зрачки сжались. Он тут же подскочил к нему и прикоснулся к носу, но обнаружил лишь еле ощутимое, едва уловимое дыхание...
— Сяо... Цзянь... — едва слышный, точно писк комара, голос вырвался из груди, и сердце дяди окончательно перестало биться.
Заунывный ледяной ветер эхом отзывался в ушах.
Цзянь Чаншэн ошеломленно опустился на колени, замерев неподвижно, точно изваяние.
Он и помыслить не мог, что человеческая жизнь окажется настолько хрупкой... Что даже обычный порыв ветра из Запретного Моря способен шутя свалить опору любого семейства...
— Дядя... Дядя?! — Цзянь Чаншэн подхватил его тело, и черный зонт выскользнул из его рук, покатившись по снегу под порывом ветра прямо к паре черных кожаных туфель.
Чэнь Лин и двое остальных держали зонты и стояли неподалеку, со скорбным выражением лица смотря на Цзянь Чаншэна, стоящего на коленях перед телом дяди.
Одинокий вопль юноши разносился по мертвой, онемевшей улице.
— Вы впервые проходите через похороны Домена... Но это далеко не последний раз, — медленно произнес Чу Муюнь. — В эту эпоху хрупкость людей превышает любые ваши фантазии. Даже Клуб Сумерек не в силах спасти каждого, а потому мы не рекомендуем сближаться с обычными людьми.
— Именно поэтому Клуб Сумерек обычно принимает лишь безумных или хладнокровных новичков... Ведь только те, кто не поддается эмпатии, способны от раза к разу, становясь свидетелями гибели, сохранять разум и хладнокровие.
— Иначе... непрерывное отчаяние и боль просто утянут вас в бездну.
Кулаки Цзянь Чаншэна сжались с такой силой, что костяшки побелели. Он прижимал к себе труп дяди, а слезы на его щеках уже успели превратиться в лёд...
Черные снежинки опускались на плечи мертвеца. Едва заметный струящийся свет Авроры, точно нить от воздушного змея, медленно поднялся из его тела и устремился к бушующему небу.
В это мгновение Цзянь Чаншэну показалось, будто в потоке Авроры размытый силуэт помахал ему рукой. Он ошеломленно стоял на коленях, а его глаза были абсолютно красными.
В то же время, за несколько улиц от них, молодая женщина в точно таком же черном смокинге слегка приоткрыла губы. Ее кристально чистый голос, повинуясь особому ритму, разнесся под мертвым, скованным холодом куполом небес:
«Я вижу, как плачут небеса;
Я слышу твой тихий зов;
Я чувствую шипы, где цветет тоска;
Я иду с той стороны, где гаснет закат...»
Услышав этот голос, Чэнь Лин на мгновение замер.
Это походило на поэму, на древний реквием... В кристальном, неземном женском голосе мелодия чисто и звонко отзывалась в каждом уголке города... Этот голос обладал какой-то неведомой магией: подплывающие к небу сгустки Сияния, будто успокоенные невидимой рукой, становились тихими и умиротворенными.
Если бы Владыка Аврора был здесь, он заметил бы, что хаотичный, оглушительный рев душ окончательно исчез, а на его место пришел покой, подобный глубокому сну.
Даже у Цзянь Чаншэна, стоящего на коленях, боль в груди немного утихла. Стерев кристаллы слез с уголков глаз, он растерянно посмотрел в сторону, откуда доносился пение.
— Это... — в замешательстве спросил Чэнь Лин.
— Это «Реквием», — Чу Муюнь сложным взглядом посмотрел в сторону источника голоса. — Это неотъемлемая часть похорон Домена. Реквием, исполняемый ею, способен успокоить затаившуюся злобу и стенания душ, погибших от бедствии, даруя им вечный сон.
— Эти три миллиона человек умерли слишком мучительной смертью. Без «Реквиема», даже будучи высеченными на небесах, большинство из них навсегда застыли бы в боли и отчаянии...
— Это можно назвать уникальным искусством нашего Клуба Сумерек. Жаль лишь, что на сегодняшний день им владеют всего четыре человека.
Чу Муюнь тяжело вздохнул и умолк.
Бай Е тоже медленно прикрыл глаза, словно внимательно вслушиваясь в кантилену.
Эфирный женский голос продолжал выводить рулады:
«Земля и алый рассвет — твое ложе;
Иней и заходящее солнце — твой убор;
Я сотку надежду в летящие цветы хлопчатника;
Пока даже камни не впитают их аромат...»
Слушая реквием, Цзянь Чаншэн медленно поднялся на ноги.
Он нагнулся, поднял лежащий у ног черный зонт, раскрыл его и плавно накрыл им холодный труп... Будто пытаясь защитить его от последнего снегопада.
В то же время в том самом доме, откуда только что вышел дядя, мать и сын под лютым напором ледяного шквала тоже навеки опустили веки.
Цзянь Чаншэн закрыл глаза и сотворил про себя молчаливую молитву.
Все больше и больше струй Авроры беззвучно возносилось к небу под звуки реквиема. Прежде окончательно рассеявшееся сияние Авроры неожиданно сгустилось вновь: изумрудные и багровые всполохи, точно небесные реки, потекли над городом, поражая своей ослепительной, одинокой красотой.
«Дитя, рыдающее во тьме;,
Замкни веки и тихо усни;
Когда опустится вечер над самой темной из эпох;
Я обещаю тебе зарю и синеву небес».