— Вместо того чтобы просто подлатать тело, потратить столь драгоценное лекарство и продлить саму жизнь... Какое поистине безграничное милосердие с вашей стороны.
— Даровать кому-то лишнее время, чтобы он подольше упивался собственной болью и сожалениями... Разве это можно назвать милосердием?
— На свете полно людей, готовых отдать всё своё состояние только ради того, чтобы ощущать эту боль и сожаления хоть чуточку дольше.
— Хм. Языком молоть ты горазд.
Римон говорил с полнейшим хладнокровием, в то время как с губ Майи сорвался язвительный смешок.
Герман ошеломлённо переводил взгляд с одного на другого, не веря собственным ушам: они обсуждали невероятные вещи так буднично, словно речь шла о погоде. Не сдержавшись, он тихо спросил:
— ...Неужели и правда возможно искусственно продлить человеческий век?
— К чему этот нелепый вопрос? — усмехнулся Римон.
Когда-то средняя продолжительность жизни едва достигала пятидесяти лет. И дело было не только в войнах, разбойниках или стихийных бедствиях, уносивших бесчисленные жизни. Людей методично подтачивали болезни: инфекции, паразиты, пищевые отравления. Обычная пневмония, которую в наши дни лечат простыми антибиотиками, некогда уносила более тридцати процентов заболевших, а выживших оставляла калеками с тяжелейшими осложнениями — её страшились как моровой язвы.
Вся история медицины и врачевания была, по сути, непрекращающейся войной человечества против биологических пределов собственного тела. Задаваться вопросом о продлении жизни в наши дни значило опоздать как минимум на пару тысячелетий.
Но у Римона имелась и куда более веская причина для насмешки.
— Эй, господин скульптор. А ты хоть понимаешь, кто именно взялся за твоё лечение?
— ...
Лишь в этот миг до Германа наконец дошло.
Эта циничная, язвительная женщина была венцом клана, который двигал вперёд медицинскую науку со времён Бронзового Века и до наших дней. Непревзойдённая владычица жизни, смерти, недугов и увядания, создательница снадобий и исцелительница болезней — вершина, превзойти которую не удалось ещё никому в мире.
Принцесса Клана Зелёного Дракона, унаследовавшая вековой титул величайшего целителя человечества.
Майя с презрительным прищуром взглянула на Германа, до глубины души потрясённого этим осознанием, и холодно осадила его:
— Не спеши радоваться. Как я уже сказала, лечение ещё не окончено.
— Хм... Значит, сама болезнь до конца не ушла? — уточнил Римон.
— Именно.
Ощущение выздоровления возникло лишь потому, что возросший запас жизненных сил приглушил симптомы и скрыл их из виду. Но какой ущерб нанесли последствия недуга, пока оставалось тайной.
Римон мягко улыбнулся, глядя на ледяную Майю:
— Значит, нужно просто проверить.
— Я уже подготовила полное обследование, даже без твоих указаний.
— Неужели нам действительно требуется столь громоздкая возня? — покачал головой Римон.
Он повернулся к Герману, который всё ещё пребывал в прострации, и многозначительно произнёс:
— Есть способ куда проще и нагляднее испытать тело ваятеля. Не так ли, господин скульптор?
Спустя мгновение Герман судорожно сглотнул, не отрывая взгляда от золотого резца, покоившегося в стеклянном футляре.
Он нервно покосился сначала на довольно ухмыляющегося Римона, затем на Майю, буравившую его острым взором, и, собравшись с духом, протянул руку к инструменту.
[ИСПЫТАНИЕ АКТИВИРОВАНО]
[■ ⇒ ●]
[Τέλεια μπάλα / Идеальная сфера]
Золотое сияние, хлынувшее от резца, вновь соткало в воздухе знакомые очертания и задание. Навстречу испытанию, которое он недавно провалил на полпути и к которому больше даже не смел подступиться, Герман шагнул без малейших колебаний.
Хрусть, хрясь!
Стружки чистого света осыпались вниз, и кубический блок стал стремительно превращаться в шар.
Привычная, терзавшая его годами боль не пришла. Руки не дрожали, пальцы не подводили, лезвие резца шло ровно и плавно, даже без отчаянных попыток подавить внутренний тремор. Для здорового человека подобное было само собой разумеющимся, не вызывающим никаких эмоций явлением. Но для Германа, годами изнывавшего от собственного бессилия, эта обыденность казалась священным восторгом, чистейшим блаженством.
Его руки двигались сами.
Скульптура обретала форму.
В точном согласии с его волей.
Собственными руками он воплощал в реальности тот совершенный образ, что стоял перед мысленным взором. И по мере того как творение приближалось к идеалу, грудь распирало пьянящее чувство триумфа.
Эйфория, сладостнее векового вина и фантастичнее любого дурмана, поглотила его целиком, без остатка растворив в акте ваяния.
И когда задуманный образ наконец безупречно совпал со светящейся сферой...
Хлоп! Вспышка!
— ...Фу-у-ух.
Словно крошечный фейерверк, в воздухе брызнул сноп искр. Две парящие сферы закружились в танце и рассыпались мерцающей пылью. В отличие от прошлой неудачи, когда куб разлетелся осколками, это был безоговорочный, чистый успех.
Лишь осознав это, Герман вынырнул из творческого транса, а на его лице смешались гордость и щемящее облегчение.
Однако Майя наблюдала за происходящим с прежним ледяным безразличием, да и Римон сохранял полное спокойствие.
— По крайней мере, ваять ты уже способен, — заметил Римон.
— Чтобы убедиться наверняка, придётся дождаться следующего этапа, — отозвалась Майя.
— Хм, к чему озвучивать очевидное.
Пока озадаченный Герман пытался понять причину холодной реакции Майи — изучавшей его словно лабораторную крысу — и двусмысленных слов Римона, золотые искры в воздухе вновь начали сгущаться, принимая новые очертания и складываясь в слова.
[НОВОЕ ИСПЫТАНИЕ]
[■ ⇒ ♀]
[πάντων χρημάτων μέτρον ἐστὶν ἄνθρωπος / Человек есть мера всех вещей]
— ...!
В ту же секунду глаза Германа округлились.
Он прекрасно знал, что испытание золотого резца содержит второй этап, несоизмеримо более сложный, чем первый. Но задача, явившаяся вслед за идеальной сферой, превзошла любые мыслимые ожидания.
«Венера Милосская!..»
Квинтэссенция древнегреческой эстетики, один из величайших шедевров, безукоризненно воплотивший закон золотого сечения.
Но по-настоящему Германа потрясло другое: у этой парящей изваянной Венеры обе руки были на месте.
У дошедшей до наших дней Венеры Милосской руки утрачены. Считалось, что именно это увечье сделало её столь притягательной и загадочной, и Герман всегда разделял эту мысль. Лишь изредка в юности он пытался вообразить, как статуя выглядела в первозданном виде.
Однако явленная перед ним совершенная Венера с руками затмевала любые дерзкие фантазии.
Какими словами можно было описать эту скульптуру? Прекрасная? Благородная? Божественная? Увы, любое слово казалось ничтожным в то же мгновение, когда приходило на ум. Описывать это столь блеклыми понятиями казалось кощунством.
Перебрав в голове десятки определений и отбросив их, Герман остался лишь с одним словом.
Совершенство.
Абсолютная, неоспоримая красота, которую способно выразить лишь это единственное понятие, исходила от призрачной фигуры.
«Мне... предстоит изваять это?..»
Даже первый этап требовал безукоризненного мастерства, не допуская погрешности толщиной даже в пылинку. Изваять же человеческую фигуру с подобной точностью было задачей неизмеримо более тяжёлой. Что уж говорить, если образцом служил недостижимый идеал?
«...Теперь ясно, почему Сенап и Мин спасовали».
Герман горько усмехнулся про себя. Прежде он не понимал, почему давние соперники отправили заказчиков к нему, но теперь всё встало на свои места. Это испытание повергло бы в пучину отчаяния любого мастера высшего эшелона — именно потому, что он был мастером и понимал недостижимость цели.
У самого Германа во рту пересохло от бешеного напряжения.
Но он не отступил.
В сравнении с тем безнадёжным адом, в котором он гнил последние годы, это было ничто. Более того, дремавшая в груди страсть художника превратила даже страх в горючее, раздувая пожар профессиональной гордости.
С глазами, горящими азартом бойца перед лицом могучего соперника, Герман медленно занёс резец.
Сидя на нефритовом троне в искусственном саду на самом глубоком подземном ярусе «Кетцалькоатля», Майя долго и молча вглядывалась в буйство экзотических цветов.
Затем неожиданно нарушила тишину:
— И что же ты чувствуешь?
— О чём ты? — переспросил Римон.
— Скульптор, ради исцеления которого ты продал себя в рабство, так и не сумел оправдать твоих надежд.
В её голосе звенела неприкрытая насмешка над глупцом, отдавшим гордость за недостижимый мираж.
Ответ Римона оказался поразительно прост:
— Предвкушение.
— ...Предвкушение? Чего именно?
И это после того, как он своими глазами видел, с какой страстью Герман вгрызался в работу, лишь затем, чтобы в итоге его руки снова задрожали, а статуя Венеры пошла трещинами и рассыпалась в прах? Почему вместо горечи, досады или разочарования он говорит о каком-то предвкушении?
Заметив нахмуренные брови Майи, Римон невинно пояснил:
— Он сотворил столь поразительную вещь телом, которое ещё даже толком не оправилось от болезни. Представь, на что он будет способен, когда исцелится до конца? Разве от одной этой мысли кровь не кипит в жилах?
— Хм. Ты всерьёз веришь, что его можно исцелить полностью?
— Ну, госпожа Майя, ты ведь сама сказала, что лечение ещё далеко не окончено.
— Не забывай: я также предупредила, что не гарантирую полного выздоровления.
— Но ты ведь не сказала, что это невозможно.
Кому ещё ему верить, если не величайшему лекарю мира, в чьи руки он вверил пациента?
Майя на мгновение умолкла, смерив наглого раба долгим, нечитаемым взглядом. Затем на её тонких губах снова заиграла циничная усмешка:
— Жить с вечным оптимизмом — завидное свойство, но помни: чем выше взлетает надежда, тем сокрушительнее отчаяние при падении.
Но даже перед лицом этой беспросветной тьмы, столь несвойственной человеку, спасающему чужие жизни, Римон остался непоколебим.
Он лишь тепло, почти ласково улыбнулся и мягко возразил:
— Это всё равно куда лучше, чем вовсе не иметь надежды.
Похоже, эта невозмутимая дерзость задела её за живое.
И без того холодные изумрудные глаза сузились, вонзаясь в него ледяными иглами, после чего Майя резко бросила:
— На сегодня ты свободен. Можешь убираться.
— Раз таково повеление госпожи, я с радостью повинуюсь.
Отвесив безукоризненно вежливый поклон — в полном согласии с долгом раба, беспрекословно чтящего волю хозяйки, — Римон неторопливо покинул сад.
Майя ещё очень долго буравила взглядом пустоту там, где он только что стоял, и наконец негромко обронила сама себе:
«Что за нелепый человек... В искусстве скрывать истинную суть он ничуть не уступает выходцам из Клана Чёрного Дракона».
Она слишком хорошо знала людскую породу. Знала, что происходит, когда лечение заходит в тупик или результат не оправдывает завышенных ожиданий. В глазах пациентов и их близких неизменно вспыхивали застарелая злоба, обида и подозрительность. Тот же Герман: вначале он едва ли не прыгал от восторга, вновь обретя способность держать резец, но стоило пальцам дрогнуть, а изваянию рассыпаться — и эйфорию как ветром сдуло, оставив лишь чёрную пучину отчаяния.
«Даже если отбросить вопрос о псионике... Он до странности ненормален».
Но Римон не выказал ни капли досады. Это не было тупой покорностью судьбе или фатализмом человека, который изначально ни на что не рассчитывал. Не походило это и на дежурную мину показного спокойствия, призванную польстить хозяйке.
Нет, за его словами стояла несокрушимая, необъяснимая уверенность: если кто-то и способен вылечить Германа, то только Майя. А если уж и она бессильна — значит, это в принципе никому не под силу. И если случится худшее, они просто найдут другой путь.
Подобное абсолютное спокойствие казалось ей совершенно чуждым.
«Почему он меня не боится?»
А ведь глаза выдавали его с головой.
Даже внутри Ассоциации Семи Драконов Майя оставалась существом, вызывающим лишь трепет и глухое отторжение. Не только собратья по Клану Зелёного Дракона, но даже ближайшие помощницы вроде Барбары и Арвелы, даже старейшины — все они выказывали благоговейную преданность, в глубине которой всегда клубился ледяной страх.
Но в глазах Римона не было ни следа ужаса.
Словно он смотрел на капризного, надувшегося ребёнка. Или осторожно приглядывал за раненым зверем.
Всегда безмятежный, собранный, пугающе хладнокровный.
Лишь один человек за всю её бесконечно долгую жизнь когда-то смотрел на неё точно так же.
Смутное, полузабытое воспоминание всколыхнуло в душе застарелую тоску, и черты лица Майи на мгновение дрогнули.
Впрочем, наваждение растаяло без следа.
— ...Лишние мысли, — усмехнулась она себе под нос, высмеивая собственную слабость: как нелепо цепляться за пустые призраки прошлого сразу после того, как сама же читала нотации о вреде надежды.
Не имело значения, лишён ли этот раб чувства страха вовсе или просто мастерски прячет его под непроницаемой маской. Ничего не изменится.
Она — Принцесса Клана Зелёного Дракона.
Рождённая в одиночестве из драконьего яйца, самая отверженная и изолированная среди Семи Принцесс — та, кому самой судьбой предначертано пребывать в вечном отчуждении.
Принцесса Смерти.
Как и всегда.
Отвергая даже саму мысль о том, чтобы подпустить кого-то близко.
Окружённая тысячами ядовитых трав и целебных кореньев в своём безмолвном подземном царстве, она медленно закрыла глаза.