Брень, бряк.
Парень в мешковатых джинсах и свободном худи с глубоко натянутым капюшоном неуклюже перебирал струны потрепанной гитары.
Скрестив руки на груди, Римон внимательно слушал.
«Хм, мастерством тут и не пахнет».
Благодаря недавним скитаниям по всевозможным концертам и выступлениям музыкальный слух Римона заметно обострился. По его нынешним меркам, уровень гитариста оставлял желать лучшего. В самом лучшем случае — едва перешагнувший порог новичка. Играл он даже хуже, чем тот гитарист из инди-группы, которого Римон забраковал совсем недавно.
«И всё же… слух не режет».
Римон не уходил. Он намеренно стоял на месте, скрестив руки, и продолжал слушать. Это был первый уличный музыкант с момента начала его поисков, который не использовал ни единого системного навыка.
Бряк, трень-брень.
«После всей этой тошнотворной фальши от сталкивающихся навыков даже такая игра кажется бальзамом на душу».
Римон едва заметно усмехнулся. Полное отсутствие режущего уши диссонанса от музыкальных навыков — одного этого было достаточно, чтобы насладиться столь несовершенным исполнением.
Но его неспешному созерцанию быстро пришел конец.
— Не смотри на меня…
(Не смотри на меня)
В то мгновение, когда парень запел, глаза Римона невольно расширились.
— Я не одинок.
Мне не больно.
Не смотри на меня так…
(Я не одинок)
(Мне не больно)
(Так не смотри на меня с такой тоской)
Хриплый голос звучал чисто и обнаженно, разносясь по округе без микрофона или усилителя. На этой оживленной улице, захлебывающейся десятками шумов, пение было слишком тихим и шероховатым, чтобы привлечь праздных зевак. Ни один прохожий не обращал на него внимания.
«Это же…»
Глядя на музыканта, которого все обходили стороной, Римон застыл со странным выражением лица.
Спето было далеко не безупречно. Судя по всему, песня собственного сочинения, причем весьма сырая. Да и сам голос не отличался ни звонкой красотой, ни сладостью. Как и гитарная партия, вокал казался угловатым и наивным — было куда проще найти десяток поводов пройти мимо, чем задержаться и слушать дальше.
Но Римон видел.
Чистое блаженство на лице поющего, когда тот брал аккорд — словно в этот миг весь мир безраздельно принадлежал лишь ему одному.
И Римон слышал.
Как неуклюжий перебор струн сплетался с этим необработанным голосом, рождая удивительную гармонию.
«Вот оно как».
Это было сыро. В лучшем случае — едва ли на полпути к совершенству. Даже если сложить пять и пять, получится десять — бесконечно далеко от базовых пятидесяти или сотни баллов истинных виртуозов.
Но по крайней мере сейчас…
Эта песня проникала в самое сердце Римона ничуть не менее живо, чем безупречные пассажи Джулии.
«Вот что значит "любить музыку"».
Сфера, лежащая по ту сторону техники, лоска и врожденного таланта. Сила, заставлявшая эту неумелую песню звучать наравне с шедеврами виртуозов масштаба Джулии. Пренебрегая высотой нот и ритмом, петь от самого сердца — обнаженное чувство передавалось слушателю с обезоруживающей прямотой.
Ощущая, как что-то отзывается в его собственной груди, Римон всё понял. И горько усмехнулся.
«Сыграть так я не смог бы даже умерев».
Он наконец осознал, почему его мастерство владения скрипкой застопорилось, упершись в невидимый барьер. Он был слишком стар. Слишком искушен, слишком расчетлив как мечник, чтобы излить чувства с чистой, незамутненной детской радостью, подобно этому бродяге.
Он мог выучить любую технику, но не мог перекроить свою суть. Века тренировок в сокрытии намерений обернулись неспособностью раскрывать душу нараспашку. Такова расплата за прожитые века. Именно поэтому старики всегда завидуют молодым.
И Римон не был исключением.
«Какая горькая зависть…»
Его собственная юность оборвалась еще в Бронзовом Веке. Чистая страсть этого юноши пробудила в нем не просто зависть, а какую-то темную, глухую ревность.
«Ревность… Сколько же эпох прошло с тех пор, как я испытывал нечто подобное?»
Ни когда наступил Железный Век, ни когда каждый встречный стал осваивать фехтование и подменять талант системными навыками — Римон не чувствовал ни зависти, ни досады. Посмеявшись над самим собой за то, что позавидовал уличному оборванцу, Римон продолжил слушать.
— Не оглядывайся назад…
Тебе нечего мне сказать.
Ничто меня не держит.
Посмотри на меня и улыбнись…
(Не оглядывайся назад)
(Тебе больше нечего мне сказать)
(Ничто меня не удержит)
(Так взгляни на меня и просто улыбнись)
Искренне, от всей души наслаждаясь процессом. Пальцы беспорядочно били по струнам, а парень пел во все легкие. Быть может, оттого что игра была столь неумелой, или прохожие просто не улавливали мотив, но кроме Римона никто не слушал. Те редкие пешеходы, что притормаживали на секунду, тут же теряли интерес и спешили дальше.
Но музыкант не останавливался. Словно ему хватало и одного-единственного слушателя. Или просто потому, что ему самому это приносило ни с чем не сравнимое счастье. Он продолжал играть и петь, без конца.
«Какая жалость».
Чем глубже становились чувства поющего, тем отчетливее проступали технические огрехи, наполняя Римона досадой. Внезапно его осенило: какую песню этот парень мог бы спеть, получи он должную школу от настоящего наставника, способного заполнить пробелы в технике?
«Никогда бы не подумал, что буду размышлять о подобном, слушая уличную музыку».
Римон криво усмехнулся. Будучи Владыкой Башни Меча, он не раз испытывал жалость к нераскрывшимся гениям или к тем, кто разбивал лоб о непреодолимые стены. Но чтобы сокрушаться о таланте, не имеющем никакого отношения к клинку, битвам или политике? Такое с ним случалось впервые.
«Будь здесь Джулия…»
Она, влюбленная в музыку без памяти, взрастила бы этот самородок любой ценой. Она ведь даже оплатила его проживание в дополнение к урокам, хоть и твердила, что ничему больше не может его научить.
«Нет, пустые мысли».
Римон — не Джулия. Он взялся за музыку лишь по необходимости, и причин вмешиваться у него не было. Особенно теперь, когда он понял, что его собственная игра вряд ли станет лучше.
[А? Тимлидер, вы уже уходите?]
— Ага.
Именно поэтому Римон наконец развернулся, собираясь уйти. Задерживаться дольше — лишь плодить ненужные привязанности.
[Но он же еще играет?]
— И что? Я будто в первый раз ухожу посреди выступления?
[Ну, так-то да, но…]
Возможно, дело было в том, что Римон, придирчиво разносивший в пух и прах всех остальных артистов, об этом выступлении не проронил ни единого дурного слова. Ю На-гён недоуменно наклонила голову, но Римон проигнорировал ее замешательство. Он просто зашагал прочь.
— Опа, это еще что? Кто-то занял нашу точку.
— Похоже, очередной новичок.
— Твою мать. У этих безмозглых саженцев ни капли мастерства, зато гонора — целый уличный Лю Бу!
— Да ладно тебе, для новичка вполне неплохо.
— Неплохо, скажешь тоже! Да у него слуха нет, ноты мимо кассы летят!
Римон резко затормозил. Перед уличным музыкантом нарисовалась троица с гитарами, басом и портативными комбиками.
— Эй, давай побазарим секунду.
— Слушай, мы без наездов.
— Не строй дурачка. Это наша точка, так что будь добр, свали в туман.
Но что бы ни говорила троица, музыкант продолжал петь. Словно не слышал. Или ему было плевать. Он всё так же перебирал струны, вкладывая всю душу в свою песню.
— Тьфу, не доходит по-хорошему.
— Эй, к тебе обращаются!
То ли разозлившись на игнор, то ли решив, что слова бесполезны, троица попыталась силой вырвать инструмент из рук парня.
По крайней мере, попыталась.
— Эй, мелюзга.
Если бы не две руки, внезапно опустившиеся на их плечи.
— Чисто из любопытства: вы ведь сейчас не собираетесь отжимать чужое имущество и распускать руки в отношении мирного гражданина?
«Ч-что за… Что за силища? Высокоуровневый игрок?!»
Двое старших из шайки, попытавшись инстинктивно сбросить чужие ладони, остолбенели от хватки, державшей их мертвым железобетонным замком. Они переглянулись, а затем уставились на черноволосого парня, вклинившегося прямо между ними и намертво прижавшего их к себе за плечи. Это был Римон.
— Кхм! Слушай, мужик, тут вышло недоразумение.
— Мы просто хотели поговорить. Да, чисто поговорить.
— Хм-м. Значит, сорвать чужое выступление и вырывать инструмент из рук у вас нынче зовется «разговором»?
Римон леденяще усмехнулся, бросив выразительный взгляд на их руки, тянувшиеся к гитаре. Этот убийственный взор, внушавший больше ужаса, чем тысяча угроз, заставил хулиганов вздрогнуть и сжаться. Они принялись отчаянно оправдываться:
— Это правда недоразумение!
— Мы чисто насчет выступления хотели перетереть, и всё! Правда ведь, Чонджун?
— Д-да!
— Вот как? Значит, я ошибся.
Троица с облегчением выдохнула, когда Римон так легко отступил.
— Рады, что ты понима—
— Так о чем вы хотели поговорить?
— А?
— Что такого важного вам приспичило обсудить, раз вы вломились на чужую сцену? Коллегам по цеху такое как-то не к лицу.
Хрусь.
Римон спросил это с видом искреннего любопытства. Оба зажатых парня скривились. За его небрежным тоном скрывалось нешуточное давление на плечевые суставы, причинявшее ровно столько боли, сколько нужно. Не настолько сильной, чтобы раздробить кости и заставить орать благим матом, но вполне достаточной для доходчивого массажа, сопротивляться которому было выше их сил.
Поэтому они заговорили исключительно вежливо:
— Сам понимаешь, мужик, это же Улица Музыки…
— Ну да, играть может любой желающий.
— Верно, но если каждый встречный-поперечный начнет лабать, улица превратится в Улицу Шума.
— Вот музыканты и договорились: одна команда — одна зона.
— …То есть, чтобы тут выступать, нужно получить разрешение у старожилов?
— Типа того.
Римон нахмурился. Богатый жизненный опыт подсказывал ему, к чему обычно приводят подобные порядки.
— Уточню на всякий случай: это распределение зон как-то связано со звонкой монетой?
— Ну… это не обязательно, но мы скидываемся, кто сколько может, чисто из вежливости.
— И от этого зависит, получишь ты козырное место или глухой угол?
— Э-э… официально? Нет.
— А неофициально?
— …
Троица виновато отвела глаза.
Римон цокнул языком. Ему всё стало ясно без лишних слов. Так называемое «самоуправление артистов» на деле оказалось старой как мир коррупционной кормушкой, замешанной на взятках и связях. Искусство во все времена было одной из самых удобных сфер для вымогательства и сбора дани.
— И это называется Улицей Музыки?
— Да что ты нам-то предъявляешь?..
— Не мы эти правила придумывали…
Винить шестерок в гнилых порядках, установленных не ими, не имело смысла — поделать они всё равно ничего не могли. Римон поморщился от их жалких оправданий. Заметив это, троица поспешно добавила:
— Мы никого не принуждаем платить! Глухие углы вроде этого вообще бесплатные, заявка — чистая формальность!
— Да ну?
— Зуб даем! Если есть музыкальный навык, тебе по-любому выделят зону.
— А если навык редкий или уровень высокий, так вообще центровые места отдадут почти даром.
— …
Пока наплыв артистов умеренный, бесплатные точки найдутся. Выходит, проблема была не в них, а в нарушителях правил. Их речи звучали как жалкие отговорки, но в целом соответствовали их картине мира.
За одним маленьким исключением.
— А если навыка нет?
— Чего?
— Что, если у человека нет музыкального навыка?
— Э-э…
Вопрос прозвучал слишком неожиданно. Или, быть может, дело было в тяжелеющем взгляде Римона, от которого веяло холодом. Запинаясь, они выдавили:
— Таких мы обычно гоним в шею.
— Да без музыкального навыка никто и не подается.
— С какого перепугу бездарю без навыков вообще выступать? Тут вам не песочница.
— Вот именно, из-за таких никчемных бездарей и началось шумовое загрязнение, вот правила и ввели!
— Разве что отвалить кучу бабла… но какой идиот станет спускать состояние на уличный чес?
Они отвечали с пренебрежением, будто говорили о вещах само собой разумеющихся. Заметив, как несколько зевак из толпы сочувственно закивали, троица осмелела, но тут же оцепенела на месте.
— Значит, исполнение без навыка — это просто шум, не имеющий права на уличную сцену…
Леденящий душу голос.
Взгляд, острый как лезвие меча.
И главное — перекошенная усмешка человека, жаждущего драки.
От всего этого они застыли как вкопанные.
— Прекрасная философия.
Пока они судорожно сглатывали сухую слюну, Римон негромко поинтересовался:
— Только скажите мне вот что: вы и дерьмо из себя выдавливаете исключительно с помощью навыков? Или все-таки способны испражняться сами?