С наступлением Железного Века Римон привык ко многому.
К желторотым юнцам, ни разу в жизни не державшим в руках боевой клинок, но гордо бившим себя в грудь и называвшимся мечниками лишь потому, что Системой им был дарован соответствующий навык фехтования.
К образу мыслей, при котором абсолютно всё в этом мире вращалось вокруг системных способностей, к оценкам, выносимым исключительно через эту призму, и к новой реальности, перекроенной по этим нелепым лекалам.
И всё же прямо сейчас...
Римон не сумел совладать с нахлынувшим раздражением.
— Э-эй! Что за дичь ты несёшь?!
— М-м? Разве я ляпнул что-то не то?
— Ты только что спросил, способны ли мы сдерживать собственную мочу и дерьмо!
Римон не просто развернулся на полпути — он в открытую глумился над незнакомцами.
[Тимлидер? Какая муха вас укусила?]
Одна лишь растерянность Блу, трепетавшей у него на макушке и пытавшейся образумить своего начальника, наглядно показывала, насколько подобное поведение было нетипично для Римона.
Но тот и не думал сдерживаться.
В тот самый миг, когда он услышал, как пение бродяги мимоходом заклеймили «шумом», на него нахлынуло всё разом: и стресс от навязших в зубах бездарных выступлений с упором на навыки, которые он терпел последние недели, и тёмный осадок зависти к живому голосу уличного музыканта. Всё это сдетонировало одновременно.
— Да нет, я просто рассудил логически. Раз уж вы утверждаете, что музыка без навыка — сплошной мусорный шум, значит, и люди, обделённые навыком дефекации, ходят под себя, не в силах сдержаться.
— Что за бред собачий?!
Усмехнувшись при виде ощетинившейся троицы, Римон парировал:
— А что? По-вашему, еда, приготовленная тем, у кого нет кулинарного навыка, непременно собачья похлёбка? А дети без навыка зубрёжки — конченые неудачники?
— Это совсем другое дело!
— И в чём же разница?
— Если ты плохо готовишь или бездарно учишься — это твоё личное дело! Но фальшивить на публике — значит причинять вред окружающим!
— И с чего вдруг вы решили, что он фальшивит?
Наконец сообразив, из-за чего к ним прицепился этот черноволосый наглец, троица тяжело вздохнула:
— Слушай, братан. Если мы выразились слишком резко, то извини.
— «Слишком резко»?
— Может, это и не стопроцентный шум, но ясное дело, что игрок с музыкальным навыком споёт куда лучше какого-то бездарного бродяги без способностей.
Нет навыка — значит, ты обычный смертный.
А сравнивать потуги обычного человека с выступлением игрока? Да это же практически шум.
Пока троица приводила вполне логичные с точки зрения «здравого смысла» доводы, Римон холодно улыбнулся:
— Эй. Как насчёт пари?
— Пари? Какого ещё пари?
— Я сейчас устрою выступление. И не применю ни единого музыкального навыка.
Троица с подозрением уставилась на парня, выдвинувшего столь дикое предложение, но Римон уже излагал условия:
— Если после этого вы повторите свои слова, я официально извинюсь за грубость. Да что там — я вдвое возмещу взнос, который вы отвалили за аренду этой точки.
— А если не сможем так сказать? Хочешь, чтобы мы уступили сцену?
— Не-а, делайте что хотите.
— В смысле — что хотим?
— Извиняться или нет — дело ваше. Я в любом случае заплачу вам двойную цену.
— Тогда какой вообще смысл в этом пари?
Музыканты окончательно опешили.
По таким условиям они сами решали, кто победил, да ещё и оставались в безусловном выигрыше при любом исходе.
Однако Римон держался с абсолютным, невозмутимым спокойствием.
— Что, струсили?
— ...Ладно. Валяй, покажи, на что способен.
В конце концов троица согласилась.
Минусов для них не было никаких, а если этот чудак ещё и сам прогонит оборванца — тем лучше.
Уговор был скреплён.
Римон сбросил руки с их плеч и окликнул уличного музыканта:
— Эй, друг.
Песня как раз стихла, и бродяга ошарашенно хлопал глазами, глядя на развернувшуюся сцену.
Услышав неожиданное обращение, он склонил голову набок:
— А?
— Одолжи мне гитару и свой голос на пару минут. Я сделаю так, что твоё выступление станет в сотни раз круче.
Глаза бродяги округлились от неожиданности, но Римон лишь уверенно осклабился.
То ли дело было в этой наглой улыбке...
То ли в том, что незнакомец вступился за него...
А может, затея просто показалась парню весёлой.
Попялившись на Римона, музыкант расплылся в широкой ответной улыбке и кивнул:
— Идёт, друг.
И это было не просто сухое согласие.
Без тени сомнения он протянул гитару Римону и уступил своё место на клумбе.
Римон перехватил неожиданно увесистый инструмент, устроился на освободившемся парапете, пробежался пальцами по струнам, проверяя строй, и бросил напарнику:
Дзинь.
— Какая песня?
— Та, что пел только что.
— «Не смотри на меня»? Это же моя авторская... Ты хоть сыграть её сможешь?
— Я её слышал. Один раз.
— Серьёзно, что ли?
Любой другой счёл бы слова о том, что можно сыграть незнакомую песню, услышав её всего однажды, чистейшим бредом. Но бродяга даже не фыркнул.
Напротив, его взгляд загорелся живым любопытством: ему не терпелось увидеть, на что способен этот парень.
Чего нельзя было сказать о Блу, которая сидела на голове Римона в полнейшей панике.
Дзинь.
[Тимлидер, о чём вы вообще думаете?!]
«О чём?»
[Обо всём! С первой до последней секунды! Вы же обычно носа не суёте в подобные разборки!]
Пусть Римона порой и звали Бешеным Псом человечества, Ю На-гён знала лучше других: приличия и нормы общества он чтил куда строже большинства.
Она ума не приложила, с какой стати он вдруг впрягся за первого встречного бродягу.
Дзинь.
«Считай это капризом».
[Вы что, капризная школьница в переходном возрасте?!]
«Даже мне иногда всё осточертевает».
[...Ладно, спишем на каприз.]
Блу неохотно согласилась.
Она прекрасно видела, как тяжело Римон переносил последние походы по концертам, где живая музыка душилась системными навыками.
Но даже с этой поправкой происходящее не укладывалось у неё в голове по другой, гораздо более веской причине.
[Вы же даже на гитаре играть не умеете! И что, сейчас вот так запросто выдадите концерт?!]
«Всё в порядке. Я научился».
[Когда?!]
«Только что».
[Да что это вообще за...]
Трень.
Голос Блу в его голове оборвался.
Пальцы Римона, до этого лениво трогавшие струны во время разговора, начали неуловимо ускоряться.
Едва слышные переливы зазвучали отчётливее.
Тихий перебор набрал силу.
Медленный темп стремительно пошёл в разгон.
Рваные щипки струн слились в единое полотно.
Не успел никто опомниться, как разрозненные звуки обратились в полноценную, кристально чистую мелодию.
Дзинь, дринь.
— А?
— Постойте, когда он успел начать?
Немногочисленные зеваки, с интересом наблюдавшие за происходящим с того момента, как Римон влез в спор, оторопели.
Они не сводили с парня глаз, но ни один человек не сумел уловить миг, когда именно зазвучала музыка.
И неудивительно.
Это было искусство Мастера Меча.
Смертоносный выпад, срубающий врага ещё до того, как тот успеет осознать, что клинок покинул ножны — опережение встречной инициативы, абсолютное воплощение молниеносного первого шага.
Но удивление от столь внезапного начала улетучилось в мгновение ока.
Трень, дринь, диринь.
«Что это за игра?..»
«Разве это та же самая песня?..»
Пальцы Римона буквально летали по ладам и струнам.
Мотив оставался в точности тем же, что звучал пару минут назад, но теперь он с непреодолимой силой ввинчивался в уши, приковывая к себе душу каждого, кто стоял поблизости.
«Да как это вообще...»
Больше всех был потрясён сам бродяга.
И дело было не только в безупречном мастерстве, на фоне которого его собственная игра казалась неуклюжей вознёй.
Как автор песни, он видел главное: Римон не просто повторял мелодию — он на ходу, прямо во время игры, создавал совершенно новую аранжировку.
«Этот парень просто безумец!»
Мало того что воспроизвёл песню с первого раза — он перекраивал её на лету, ни разу не сбившись!
Наглость за гранью разумного?
Или чистая импровизация на кураже?
В здравом уме ни один музыкант не доверил бы свою песню, свою гитару и свой голос незнакомцу при таких вводных.
Но именно поэтому уличный певец осклабился ещё шире.
Он набрал полную грудь воздуха и вступил:
— Не смотри на меня...
«...!»
В эту секунду троица музыкантов и случайные прохожие судорожно сглотнули.
Хриплый, грубоватый голос наложился на чистейший гитарный звон, и по коже у всех табуном пронеслись мурашки.
Но это было лишь начало.
Дринь-диринь-динь.
— Не смотри на меня так...
Словно только и ждавшая этих слов, гитара взревела, точно мотор спорткара, втопившего педаль в пол.
Голос ничуть не утонул в этом звуковом шквале — напротив, он оседлал мелодию, взмывая ввысь с бешеной, исступлённой страстью.
Это уже были не просто мурашки. Это был сладкий, сотрясающий нутро восторг, пробивавший до самых глубин сердца и вскрывавший тайные пласты души.
«Это... правда та же песня, что играла до этого?»
Люди, слышавшие начало, не верили собственным ушам.
Да, бродяга и до этого пел неплохо.
Но поверх ослепительных пассажей Римона композиция вышла на запредельный уровень.
«Как такое возможно?»
«Это... навык?»
«Или тот бродяга до этого сдерживался?»
Им было невдомёк.
Что голос этого парня, пусть и неотесанный технически, обладал первозданной мощью, способной потягаться с Джулией Франке — «Ведьмой Скрипки».
Что Римон когда-то с первого взгляда скопировал игру этой великой скрипачки и за пару месяцев освоил то, чему другие учатся десятилетиями.
И что теперь это чудовище с золотыми глазами направило все свои обострённые чувства Мастера Меча на одну-единственную цель: ювелирно залатать любые огрехи и шероховатости поющего рядом бродяги.
Результат не заставил себя ждать.
Случайные прохожие замерли как вкопанные; толпа у клумбы росла с каждой секундой, разрастаясь до десятков человек.
«Я обычно вообще не слушаю уличных музыкантов...»
«Чёрт, я же опоздаю... Да плевать, сам потом виноват буду!»
Спешащие по делам прохожие.
Зрители, шедшие к другим сценам.
Люди, совершенно равнодушные к музыке.
Девять из десяти проходивших мимо замирали, делали нерешительный шаг назад и примыкали к толпе.
— Не оглядывайся...
То вычурная и виртуозная, то безмятежная и глубинная — гитарная партия не давала ни единого сбоя.
А над ней рвался, хрипел, сгорал дотла, но разгорался лишь ярче живой человеческий голос.
Крайности столкнулись и сплавились в гармонию, полосовавшую сердца острее клинка и устраивавшую в душе настоящий шторм.
Дзинь, дринь, дзинь...
Пальцы ударяли по струнам — но казалось, что пульсирует не металл, а обнажённые вены.
Хриплые возгласы выжимали из глотки не просто слова, а оголённое чувство.
— Улыбнись мне в ответ...
Наконец песня подошла к концу.
И даже когда затих последний, сдавивший горло от нахлынувших чувств аккорд...
Сотни людей продолжали стоять неподвижно, затаив дыхание и боясь разрушить растаявшее в воздухе наваждение.