— Для базовых вещей это прекрасно, но я ищу нечто более особенное.
— В таком случае, как насчет галлюциногенов, которые ходят даже в Священной Федерации? У нас есть первоклассный товар, который жрицы используют в священных ритуалах.
— А нет чего-то еще более редкого?
— Хм-м... Как насчет наркотического парфюма? Это запатентованный продукт: смесь нескольких веществ делает того, кто его нанес, непреодолимо соблазнительным.
— Боюсь, это совсем не то, что мне нужно.
— Тогда какое именно вещество вы ищете?
Возбуждающие средства, способные превратить ночь в фантастическую сказку.
Стимуляторы, позволяющие без малейшей усталости бодрствовать десять суток напролет.
Какая бы дрянь вам ни понадобилась, только назовите — здесь найдется всё.
Глядя на девушку, которая выглядела как вчерашняя студентка, но при этом сыпала терминами матерого наркобарона из чужой страны, Ю На-гён с ошеломленным видом пробормотала через мысленную связь:
[...В здешних универмагах наркотиками торгуют прямо средь бела дня?]
«Чему ты удивляешься? Ты ведь знала, что в Бразилии наркотики легализованы?»
[Конечно, я знала, что Бразилия этим славится, но не до такой же степени...]
Пока Ю На-гён теряла самообладание от зрелища, которое даже по меркам безумного Лондона казалось форменным абсурдом, Ли Цинвэй лишь тонко улыбнулась и ответила на вопрос продавщицы:
— Я ищу амброзию.
— ...Прошу прощения?
— Препарат под названием «амброзия», о котором в последнее время ходят упорные слухи. Мне стало любопытно.
Лицо девушки, на котором еще мгновение назад сияла дежурная улыбка вежливой официантки, вмиг оледенело.
— Госпожа, в «Кофе и наркотиках» мы не торгуем запрещенными веществами.
Она отчеканила это твердо, словно один лишь подобный вопрос был для нее оскорблением.
Ли Цинвэй слегка склонила голову набок:
— Странно. Один мой знакомый с уверенностью утверждал, что амброзию можно достать именно здесь.
— Ваш знакомый наверняка ошибся.
— Вот как?
— Да!
— Что ж, в таком случае, полагаю, я могу передать этот ответ человеку, который ждет меня снаружи?
— ...Что?
Девушка в недоумении выглянула в витрину магазина и тут же смертельно побледнела: на улице, скрестив руки на груди, стояла Барбара, чьи ярко-зеленые волосы невозможно было спутать ни с чем.
— Если вы действительно не торгуете амброзией, то даже проверка со стороны посланницы из штаб-квартиры «Кетцалькоатля» не найдет здесь ничего предосудительного.
— Г-госпожа?..
— Разумеется, если что-нибудь всплывет, это станет огромной проблемой... но ведь такого не произойдет, верно?
Ли Цинвэй мягко спросила побледневшую до синевы продавщицу, чье лицо окончательно потеряло всякую краску:
— Позвольте спросить еще раз. Неужели здесь и правда невозможно достать амброзию?
Девушка нервно заметалась взглядом между Ли Цинвэй и фигурой Барбары за стеклом.
Она судорожно сглотнула слюну.
И заговорила дрожащим голосом:
— М-мы не продаем ее как товар, но... некоторое время назад среди партии образцов по ошибке затесался один флакон, и...
Чистая случайность, просто пробник, попавший сюда из-за чьей-то оплошности.
Ли Цинвэй понимающе кивнула, выслушав отчаянное оправдание, и спокойно уточнила:
— И это случайно завалявшееся зелье случайно не сохранилось у вас?
— Д-да!
Спустя пару минут Ли Цинвэй приняла маленький флакон, который девушка поспешно принесла из подсобки, и задумчиво наклонила его, разглядывая переливающуюся внутри золотистую жидкость.
Она откупорила пробку, осторожно вдохнула аромат и озадаченно сощурилась.
«Этот цвет... этот запах. Неужели?..»
Пусть она и не обладала познаниями клана Зеленого Дракона, но как принцесса Черного Дракона имела исчерпывающее представление о ядах и наркотических веществах.
И насколько ей было известно, лишь одно снадобье в мире обладало подобным цветом и благоуханием.
— ...Неудивительно, что Майя взялась за расследование лично.
С легким недовольством покрутив в руках зубило и киянку, Римон тихо вздохнул.
Приставив лезвие к каменной глыбе, он без малейшей жалости обрушил на него молоток.
Тюк!
Удар был такой силы, словно он намеревался расколоть камень вдребезги.
Однако с каждым яростным взмахом порода откалывалась с пугающей, невероятной точностью.
Будто эта форма изначально дремала внутри монолита.
Или над камнем творили магию.
Спустя всего двадцать минут отсечения лишнего от необработанного куска не осталось и следа.
На его месте возвышалось изваяние гладиатора, повергшего льва.
Оценка, которую Герман дал этой скульптуре, была предельно лаконична:
— Чудовищно. Я в жизни не видел столь безумного таланта.
— ...Эй, господин скульптор. Не слишком ли грубо осыпать меня руганью сразу после того, как я сделал ровно то, о чем вы просили?
— Спроси любого проходящего мимо мастера. Если ты вырубил эту статую меньше чем за час, он скажет ровно то же самое.
Герман покачал головой.
Еще по саду он понял, что юноша одарен сверх меры.
Но попытка обучить его скульптуре всерьез превзошла любые ожидания — пробила стратосферу.
И эта работа служила лучшим доказательством.
От гривы и оскаленных клыков раненого зверя до рельефа мышц, проступающих под доспехами гладиатора, и крошечных царапин на его коже.
Каждая деталь была проработана с таким совершенством, что даже Герману на пике формы потребовались бы недели каторжного труда.
Большинство ваятелей не смогли бы даже приблизиться к подобному уровню.
А этот парень управился меньше чем за час, орудуя лишь простыми зубилом и киянкой.
Герман уже всерьез начал подозревать, не дух ли перед ним в человеческом обличье.
Но больше всего ошеломляла даже не скорость, а виртуозное переплетение сложнейших техник.
— Игра света и тени на фигуре льва... это явное позднее барокко...
— Я немного ориентировался на «Умирающего льва» из Люцерна.
— Но анатомическая точность гладиатора слишком безупречна для барокко, здесь веет классической Древней Грецией.
— Видел нечто подобное когда-то в Лиге Свободных Городов.
— А сама композиция, живая экспрессия лиц — чистейший реализм!
— Да я просто вспомнил гладиаторский бой, который видел однажды.
— ...Насколько мне известно, последние бои в Колизее прошли более девятисот лет назад. Ты видел их лично?
— Не обязательно присутствовать самому, чтобы повторить. Картин и фресок хватает.
На секунду онемев от столь невозмутимого ответа, Герман неуверенно спросил:
— Римон, ты ведь говорил, что никогда не учился ваянию?
— Говорил. И что?
— ...Тогда откуда ты знаешь барочные приемы и античные традиции?
— Да как-то само получилось.
— ...
— А что такого? Скопировать увиденную статую или картину — разве это сложно?
— В теории нет, но...
Лицо Германа приобрело неописуемое выражение.
Подражание и воспроизведение шедевров прошлого — основа обучения любого мастера.
Многие способны скопировать работу один в один.
Однако есть пределы.
Чтобы абсолютный новичок с первой попытки в идеале воссоздал всё, что когда-либо видел?
Чтение прожилок камня.
Сверхзвуковая скорость работы.
Органичное слияние техник разных эпох в одном изваянии.
Герман был раздавлен.
«...Стоит ли радоваться хотя бы тому, что это заняло у него целых двадцать минут, оставив в нем хоть что-то человеческое?»
И ведь самое жуткое: для него это было медленно.
С другим инструментом — особенно с клинком — его скорость превосходила воображение.
«И чему я вообще могу научить этого монстра?..»
Не подозревая о бездне отчаяния, в которую погрузился Герман — словно путник, уже на первых шагах упершийся в неприступную скалу, — Римон выразил явное недовольство:
— Господин скульптор, как ни погляжу, а вы просто пытаетесь спихнуть свою работу на меня.
Очнувшись от раздумий, Герман криво усмехнулся, но Римон продолжил напирать.
Их договор был прост: Герман снимет печать с резца, как только исцелится.
Но то, что происходило сейчас, означало, что Римон должен был и исцелить его, и в одиночку пройти испытание.
Ответ Германа оказался предельно прямолинеен:
— До полного выздоровления я не уверен, что смогу одолеть испытание. А вот ты способен сделать это прямо сейчас.
Если единственная преграда — отсутствие у Римона признания как ваятеля, значит, нужно просто сделать его скульптором здесь и сейчас.
Римон нахмурился, глядя на серьезного Германа:
— Да что с вами такое?
— Что?
— К чему эти жалкие отговорки? Вы же вроде как лучший скульптор в мире.
Его взгляд выражал примерно то же, что взгляд деда на внука, канючащего сделать за него домашку.
Встретив этот взор со сложной смесью чувств, Герман наконец заговорил с тяжелым вздохом:
— Наполовину — потому что столь грандиозный талант грешно закапывать в землю.
— А вторая половина?
— ...Моя собственная корысть.
Герман понурился.
Он никогда не брал учеников.
Был слишком занят шлифовкой собственного мастерства, чтобы тратить время на такую ерунду.
Посвятив всю жизнь искусству, он взошел на вершину мирового ваяния.
Но уход на покой из-за болезни означал, что дело всей его жизни будет похоронено вместе с ним. И эта мысль терзала его душу.
— Значит, вам захотелось передать свои секреты хоть кому-то, и тут вовремя подвернулся я?
— Именно так.
Герман кивнул, а затем добавил с горечью:
— Если ты категорически против, мы можем прекратить. Как ты и сказал, я сам пройду испытание резца, когда встану на ноги.
Римон смерил Германа долгим, пристальным взглядом.
Затем почесал щеку:
— Ладно, черт с вами, поучусь пока.
— Ты серьезно?
— Я не сомневаюсь в твоем мастерстве, но страховка никогда не бывает лишней.
Исключительно ради того, чтобы пройти испытание резца.
Становиться скульптором он не собирался, так что все вбитые в него приемы в будущем пойдут прахом — пусть Герман не строит иллюзий.
Выслушав эту небрежную отповедь, Герман после недолгого молчания склонил голову:
— ...Спасибо.
— Оставьте благодарности. Лучше объясните, как заставить этот упрямый нож признать меня скульптором.
Обдумав вопрос, Герман ответил:
— На самом деле... у меня есть догадка, почему он до сих пор не признал тебя.