«Хе-хе, значит, таков ваш выбор».
«Раз таково ваше желание, поступайте как знаете. Теперь, когда получено королевское одобрение, мое несогласие ничего не изменит».
«Прошу прощения, графиня Роуз.
Можете презирать меня. Я не сдержал обещание и не встал на вашу сторону.
Но поймите меня правильно. Как кронпринц, я обязан ставить величие и стабильность Британской империи превыше всего.
И, на мой взгляд, ваше решение не принесет империи блага.
Это крайне прискорбно».
«Неужели вы не передумаете даже сейчас?
Что ж, если нет, ничего не поделаешь.
Пусть все и сложилось подобным образом, поймите, что и нам, дворянам, это решение далось нелегко.
Если измените мнение, дайте знать в любое время. Я сделаю все возможное, чтобы стать посредником между вами и герцогом Карлом».
«Никогда еще со времен основания графского рода Серпент бал не заканчивался столь сокрушительным провалом», — отрешенно подумала про себя Роуз.
Однако, отбросив эти мысли, она заговорила с привычной, безупречной невозмутимостью:
— Все гости благополучно вернулись домой?
— Да. Однако...
— Что такое?
— ...Большинство гостей вместо дома отправились на прием в гильдию «Создателей».
Лицо Лукаса помрачнело, словно даже сам доклад причинял ему физическую боль.
Но Роуз лишь спокойно кивнула, будто заранее предвидела такой исход:
— Начиная со следующей Вальпургиевой ночи балов в нашей резиденции больше не будет.
— Этого не может быть!..
— Сэр Лукас, нужно признавать очевидное, — мягко прервала его девушка, сохранив безмятежное выражение лица. — Мы попались на уловку герцога Карла.
— Это даже уловкой назвать нельзя! Чтобы тот, кого величают Монархом, вверг народ в подобный хаос... Это просто омерзительно!
Лукас не сдержал клокотавшей внутри ярости.
Он был доверенным лицом принцессы Клана Лазурного Дракона и всегда держался строго и невозмутимо. Но даже его выдержка дала сбой перед низостью содеянного Карлом.
Сотворить фальшивые сумерки, погрузить весь Лондон в пучину паники, а затем явить себя спасителем, чтобы силой вырвать у всех поддержку... Подобные грязные трюки пристали разве что трущобному отребью.
Однако Роуз покачала головой:
— Дело не в его коварстве. Это я проявила беспечность, понадеявшись уладить все путем переговоров и не осознав глубины его решимости.
Все было предельно просто. Роуз воспринимала этот бал как последнюю возможность прийти к согласию за столом переговоров, тогда как Карл сразу пошел ва-банк, готовый потерять абсолютно все в случае провала.
Эта крошечная, но ключевая разница и привела к катастрофе.
С того самого мига, как он явился на бал при полном параде, словно штурмуя вражескую цитадель...
Нет, понять следовало куда раньше — еще тогда, когда он открыто пошел на контакт с герцогом Робертом. Догадайся она, что это лишь отвлекающий маневр, ей стало бы ясно: Карл изначально не собирался ни в чем ее убеждать.
— ...В этом нет вины Вашего Высочества, — глубоко вздохнув, медленно кивнул Лукас. Но его гнев никуда не исчез. — Мой долг заключался в том, чтобы разгадать его намерения развязать войну, но я подвел вас. Позвольте мне искупить этот промах.
— Что вы намерены делать?
— Если герцог Карл... нет, если этот человек действительно жаждет войны, почему бы не дать ему то, чего он хочет?
Будь это любое другое дело, Лукас ни за что не выдвинул бы столь радикального предложения. Как-никак, он принадлежал к милосердному Клану Лазурного Дракона.
Но случай был исключительным. Карл одним махом нарушил сразу два из трех абсолютных табу, которые Клан Лазурного Дракона не прощал никому и никогда.
Роуз молча вгляделась в пылающего холодной яростью рыцаря, который сейчас говорил не от себя лично, а выражал волю всего клана.
Затем тихо произнесла:
— Я еще подумаю об этом. Ступайте, на сегодня достаточно.
— Но, Ваше Высочество!..
— Возражений я не приму, — ледяным и непререкаемым тоном отрезала Роуз. — Сэр Лукас, последствия сегодняшних беспорядков в Лондоне уже ликвидированы?
— ...Сам хаос в целом удалось подавить, но мелкие волнения все еще вспыхивают.
— Я понимаю ваш гнев. Но не совершайте глупости, пренебрегая обязанностями ради личной мести.
Губы рыцаря нервно дрогнули. В конце концов Лукас опустил глаза, прижал ладонь к груди и склонил голову:
— Простите мою дерзость.
— Все в порядке. А теперь идите и исполняйте свой долг.
— ...Да будет так, если такова воля Вашего Высочества.
Он не мог смириться душой, но как истинный рыцарь Клана Лазурного Дракона обязан был подчиниться приказу.
Когда Лукас растворился в пространстве, Роуз медленно повернула голову.
Окинув взглядом опустевший бальный зал, где еще недавно кипела жизнь — словно все это было лишь моком и наваждением, — она неторопливо пошла прочь.
Она не стала перемещаться сквозь пространство. Ей попросту некуда было спешить. Ей просто хотелось уйти отсюда и привести мысли в порядок во время одинокой прогулки.
К счастью.
Или, быть может, к несчастью.
Поскольку почти весь Клан Лазурного Дракона метался по Лондону, усмиряя беспорядки, остаться наедине с собой оказалось на редкость просто.
Роуз брела по саду в полном одиночестве, шаг за шагом прокручивая в памяти недавние события.
«...Подумай я хоть немного глубже».
Чем дольше она размышляла, тем сильнее разрасталось сожаление — не только о том, что стоило насторожиться сильнее, но и о слепоте перед замыслом Карла.
У нее были оправдания. Она и без того тонула в нескончаемой работе, и взвалить на себя расследование убийств ведьм вместе с подготовкой против Карла было пределом даже для нее. Ради этого она месяцами изводила себя бессонницей.
Но раз остановить Карла не удалось, все труды пошли прахом.
«Нужно как можно скорее придумать контрмеры».
Куда важнее самобичевания было найти выход из кризиса. Утихомирить волнения в Лондоне, остановить Карла, вернуть доброе имя графскому роду и успокоить разъяренных соклановцев, чтобы город не превратился в поле брани.
Список дел вырастал до небес.
«Но что именно я должна предпринять?»
Вопреки рациональным суждениям, сосредоточиться не получалось. Глаза Карла, пылающие фанатичной одержимостью. Холодные, равнодушные взгляды дворян. Преданный взор Лукаса.
Все смешалось в голове, поднимая со дна чудовищную усталость, которую она с таким трудом подавляла. Хотелось забыть обо всем и просто уснуть, но гипертрофированное чувство долга и въевшаяся бессонница не позволяли сомкнуть глаз, порождая новый виток изнеможения.
Не в силах больше терпеть эту замкнутую пытку, Роуз опустилась на скамью в беседке, чтобы перевести дух, и подняла взгляд к луне.
— Ну и как самочувствие, графиня?
Она ведь только-только осталась одна. Увидев возникшего из ниоткуда Римона, Роуз тяжело вздохнула:
— Чего тебе на этот раз?
— Да ничего особенного. Просто любопытно, каково это — быть укушенной домашним скотом, который ты так усердно лелеяла все это время?
— Тогда ты обратился не по адресу. Я никогда не считала их скотом и нисколько не потрясена.
— Я спросил о твоих чувствах, а не о том, испытала ли ты шок.
— ......
Римон усмехнулся, глядя на прикусившую язык Розу.
Затем, не отрывая глубоких, темных глаз, продолжил буравить ее взглядом:
— Разумеется, в этом нет ничего странного. Любой бы опешил, предай его тот, кому ты всю жизнь расточал милости.
— Но ведь ты, графиня, потрясена вовсе не этим.
— Тебя повергло в шок то, что ты сама не почувствовала ни капли горечи предательства, хотя тебя предали.
— Я ведь прав?
Роуз подумала, что должна немедленно возразить. Нельзя соглашаться с подобным бредом.
Но этот голос, сквозящий насмешкой, просачивался в самую душу пугающе спокойным шепотом, похожим на дьявольское искушение.
А его глаза, пронзающие насквозь, отражали ее облик с кристальной, пугающей ясностью.
Когда ее губы наконец разомкнулись, Роуз забыла обо всех доводах рассудка и ответила совершенно бессознательно:
— Да. Все именно так, как ты сказал.
Когда все отвернулись от нее, Роуз не испытала ни ярости, ни боли предательства, ни печали, ни пустоты.
— Я не была потрясена. Если уж на то пошло... я почувствовала облегчение.
Словно с плеч сама собой свалилась непосильная ноша. Выражаясь словами Римона, это было похоже на облегчение фермера, которому больше не нужно ухаживать за стадом.
Потому-то она и была ошарашена.
Римон прямо заявил ей, что она ничего не ждала от этих людей, просто проявляя снисходительное милосердие, словно заботясь о домашних питомцах. Она не хотела признавать это, но теперь поняла: он попал в самую точку.
— Вполне естественно, что они от меня отвернулись. Кто станет искренне следовать за тем, кто видит в окружающих лишь скот?
Давать, ничего не ожидая взамен, оставаясь беспристрастной.
Да, это милосердие.
Но это же — изощренная жестокость.
Ибо такой подход напрочь перечеркивает все, на что способен другой человек: его способности, старания, скрытый потенциал.
Те, кто был на балу, отвернулись от нее без малейших колебаний, потому что подсознательно чувствовали это отношение.
Приняв горькую правду, Роуз сухо улыбнулась:
— В конечном счете я была лишь лицемеркой, и все, что я делала до сих пор, было ошибкой.
Праведный и милосердный Клан Лазурного Дракона. Их благородная принцесса, посвятившая жизнь защите и заботе о слабых.
И все это оказалось лишь детской забавой, продиктованной эгоистичным желанием упиваться собственной добротой и праведностью.
Роуз плавно повернула голову, посмотрела на Римона и спросила:
— Ну как? Такой ответ ты хотел услышать?
— Все, кроме одной детали.
— Удивительно.
Она и подумать не могла, что в ней найдутся новые изъяны, которые он захочет вытащить наружу. Голос Розы сочился беспредельной усталостью, но Римон мягко произнес:
— Ты права: ты лицемерка. И даже закостенелая догматичка.
— Да, я знаю.
— Но разве это повод для скорби?
— ......?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Роуз растерянно моргнула.
Римон неторопливо шагнул вперед, плюхнулся на свободное место рядом с ней и невозмутимо продолжил:
— Безусловно. Лицемерие — это не добродетель. И твое право считать, будто истинным добром являются лишь поступки, совершенные с кристально чистыми намерениями.
Пожертвования ради списания налогов. Волонтерство ради искупления грехов. Помощь ради чужого расположения.
С незапамятных времен за благими делами часто крылись корыстные мотивы, поэтому бескорыстные порывы превозносили, а расчетливые — презирали.
— Но вот в чем штука, графиня. Умирающему от голода плевать, от кого он получил кусок хлеба — от лицемера или от святого.
Имеют ли значение помыслы? Хлеб, дарованный голодающему, остается хлебом.
Разве спасение погибающего перестает быть благом лишь потому, что совершено из лицемерия?
И наоборот: разве правильно спрятать хлеб в карман и дать человеку умереть от голода только ради того, чтобы не прослыть лицемером?
Ответ у каждого свой.
Но Римон заявил непререкаемо:
— Называть доброе дело злом лишь потому, что за ним не стояло чистейших побуждений — это даже не идеализм. Это форменное безумие.
— ...Что именно ты пытаешься мне сказать?
— Да все проще простого, — пожал плечами Римон.
Затем он посмотрел прямо на синеволосую девушку — принцессу Клана Лазурного Дракона, того самого клана, что яростнее всех в Ассоциации Семи Драконов бросал ему вызов из поколения в поколение, не уступая даже Черным Драконам, — и спокойно произнес:
— В глубине души ты просто безнадежно добрая принцесса. И пусть все содеянное тобой было лицемерием, ты не была неправа.