Огромная, величественная сцена.
Более тысячи зрительских мест.
Ярус за ярусом уходящие ввысь балконы.
Оперный театр, украшенный с безупречной роскошью, сам по себе являлся подлинным произведением искусства. Любой актер или музыкант счел бы свою жизнь прожитой не зря, выпади ему шанс выступить здесь хотя бы единожды.
Однако прямо сейчас...
На сцене не было ни единого исполнителя.
Лишь видеоряд, проецируемый на широкий экран, да чистый звук, разносящийся из установленных на подмостках динамиков.
— Хм.
В самом центре зала.
В ложе второго яруса, откуда открывался лучший вид на всю необъятную сцену, за экраном пристально наблюдала женщина.
Она изящно скрестила длинные ноги.
Хрупкое тело слегка подалось вбок.
Бледная, тонкая ладонь небрежно подпирала подбородок.
Она не столько сидела, сколько полулежала в кресле, глядя на экран с абсолютным равнодушием — словно лениво переключала каналы на домашнем диване.
Впрочем, от истины это было недалеко.
Оперный театр, быть может, и не являлся ее жильем, но буквально несколько мгновений назад безраздельно стал ее собственностью.
И потому женщина, единолично распоряжавшаяся всем этим колоссальным пространством в качестве единственного зрителя, заговорила, не отрывая взгляда от экрана:
— Ты уверен, что это он?
— Ручаюсь собственной жизнью.
— Какая унылая шутка.
Она презрительно усмехнулась, одарив взглядом мужчину средних лет, который все это время безмолвно стоял на коленях за ее спиной, точно предмет мебели.
Затем протянула с ленивой скукой:
— Если твой доклад окажется ошибочным, неужели ты всерьез полагаешь, что одной твоей никчемной жизни хватит для искупления?
Это были жестокие слова в адрес человека, готового поклясться головой в подлинности сведений.
Однако стоящий на коленях мужчина даже не вздрогнул. Напротив, он принял этот ответ как нечто само собой разумеющееся и склонил голову еще ниже, спеша поправиться:
— В таком случае я ставлю на кон и весь свой род.
Если в докладе закралась хоть малейшая неточность, он без колебаний пожертвует всем состоянием семьи и совершит ритуальное самоубийство вместе с каждым своим сородичем.
Услышав клятву, в которой не звенело ни тени сомнения, женщина лишь скривила губы в скучающей гримасе:
— Забудь. Меня не интересуют гроши семейки Рокфеллеров, а живым ты принесешь куда больше пользы, чем мертвым.
— Благодарю за милость.
— Хм, по крайней мере, наглости тебе не занимать.
Ее насмешка длилась лишь мгновение.
Потеряв интерес к мужчине, она вновь обратила взор на экран.
Женщина пристально следила за каждым движением пальцев черноволосого юноши, игравшего на скрипке, и тихо проронила:
— И в самом деле... В его движениях нет и следа Семидесяти Двух Высших Искусств.
— Да. Старейшины клана также полностью подтвердили это.
— И при этом вы ощутили в его игре столь мощную псионику?
— Несомненно.
Услышь подобное любой другой мастер Ассоциации Семи Драконов, он лишь рассмеялся бы в лицо рассказчику.
Даже среди семи благородных кланов существовал врожденный предел псионической энергии, которой мог оперировать человек.
Семьдесят Два Высших Искусства были созданы именно ради того, чтобы преодолеть этот барьер. Они развивали псионику каждого мастера, преобразовывали ее природу для укрепления плоти и материализовали в виде конкретных техник — являясь абсолютным тайным наследием кланов.
Вплести псионику в музыку, не прибегая к Семнадцати Двум Высшим Искусствам?
Да еще и распространить ее волны так отчетливо по всему Лондону?
Немыслимо.
Даже непревзойденный патриарх боевых искусств не сумел бы контролировать псионическую мощь с подобной филигранной точностью, не опираясь на формы стиля.
— Какая занятная история.
В ее глазах вспыхнул искренний интерес.
Не потому, что она доверяла великому мастеру и главе влиятельного дома Рокфеллеров, исключая возможность ошибки или глупой шутки о судьбе клана.
Ее раззадорила сама невозможность подобного — неодолимое желание лично проверить столь возмутительное заявление.
К тому же во всей этой истории крылось немало других любопытных деталей.
— Досадно, что нам так и не удалось до конца выяснить, что на самом деле произошло в Лондоне.
— ...Молю о снисхождении за мою оплошность.
— Моли усерднее.
Провал разведки еще можно было простить, но вот обмануть ее любопытство — тягчайший грех.
Холодно осадив подчиненного, женщина постучала длинными пальцами свободной руки по подлокотнику, погружаясь в размышления.
«Как я и думала, за лондонским инцидентом кроется куда больше тайн, чем кажется на первый взгляд».
Гибель Монарха Магии Карла.
Внезапное нашествие монстров неизвестного происхождения.
Даже по отдельности эти события будоражили воображение.
Но куда сильнее ее внимание привлекала странная позиция Клана Лазурного Дракона.
Обычно благородные Лазурные Драконы, то ли в силу природной прямоты, то ли желая блеснуть честью, в мельчайших подробностях расписывали каждый свой шаг в официальных отчетах.
Однако на сей раз они лишь смутно обмолвились перед союзниками по Ассоциации, будто бы во всем замешаны недобитки Бригады Освобождения — и наглухо замкнулись в молчании.
Словно не желали присваивать чужие лавры.
Или же... скрывали тайну, которую ни в коем случае нельзя было предавать огласке.
«Что же ты прячешь, Роуз?»
Веди себя так любая другая принцесса, это не вызвало бы особых подозрений.
Но когда скрытничать начинала безупречно строгая Принцесса Лазурного Дракона, дело явно пахло неладным.
И в этот самый момент на сцене объявляется исполнитель, манипулирующий псионикой совершенно неведомым образом — через музыку, без единого движения из Семидесяти Двух Искусств.
Как тут не разгореться любопытству?
Впрочем, подозрительно вела себя не одна лишь Лазурная Принцесса.
«Айнша, что же узрели твои глаза?»
В центре видеозаписи находилась беловласая девушка, приковывавшая к себе все взоры и источавшая псионические колебания через Стиль Горлового Пения Дракона.
«И главное... Ли Цинвэй, какую интригу ты плетешь на этот раз?»
Стоило ей увидеть смоляные волосы скрипача, как в памяти тут же всплыл образ черноволосой бестии, для которой коварство и заговоры были второй натурой.
«И какое влияние этот мужчина оказал на вас троих?»
Принцесса Лазурного Дракона, внезапно начавшая темнить.
Принцесса Белого Дракона, нарушившая собственный нерушимый запрет на использование псионики во время выступлений.
Принцесса Черного Дракона, заключившая брачный союз с Герцогом Меча, объявившая войну Бригаде Освобождения и с пугающей жестокостью вырезавшая вражеских шпионов.
Череда недавних странностей в поведении трех принцесс — и каждая из них прямо или косвенно вела к этому загадочному человеку. Это лишь сильнее разжигало пламя ее азарта.
Что, если ключ ко всем их метаморфозам — этот юноша?
Кто он на самом деле?
Невиданный гений, создавший семьдесят третий стиль за всю историю Ассоциации Семи Драконов?
Или самозванец, ловко имитирующий псионику по наущению Ли Цинвэй?
А может, за ним стоит нечто неизмеримо большее?
«Как занятно».
Вместо раздражения от неразрешимой загадки на ее губах расцвела хищная улыбка.
Затем голосом чистым, словно звон золотой бусины о серебряное блюдо, она приказала:
— Ханс.
— Слушаю, госпожа.
— Приведи его ко мне. Это искупит твою неудачу.
— ...Мне дозволено применить силу?
— Поступай как знаешь.
Она небрежно кивнула.
Похитить заурядного музыканта было бы парой пустяков, но затащить силой загадочного мастера псионики, связанного сразу с тремя принцессами, — задача совсем иного толка.
— Однако... я не потерплю, чтобы на нем появилась хотя бы единая царапина.
— ...?
Ханс в замешательстве моргнул.
Обычно госпожа бросала: «Плевать, главное, чтобы дышал» — и никогда не ставила подобных условий.
Словно угадав его недоумение, женщина тихо проронила:
— Я не могу позволить испортить того, кто способен на столь упоительную игру, прежде чем он станет моим.
Ее сияющие, подобные палящему солнцу золотые глаза впились в черноволосого юношу на экране, и она добавила последнее предостережение:
— Запомни хорошенько. Если ты не доставишь его мне в целости и сохранности, вот тогда тебе действительно придется расстаться с жизнью.
Блистательные таланты, бесценные сокровища...
Она забирала себе все, чего только желала, и не знала поражений.
Самая алчная из семи принцесс.
Самая высокомерная среди равных.
И оттого — стоящая превыше всех.
Сильнейшая принцесса Ассоциации Семи Драконов пришла в движение.
Удар топора эхом разорвал тишину.
Глухой лес, где безмятежно щебетали птицы.
Перед бревенчатой хижиной в самой чаще мужчина средних лет колол дрова.
Каждый взмах топора заставлял вздуваться узловатые, подобные древесным корням мускулы, а поленья с треском разлетались в стороны.
Крепкий, жилистый человек, в чьих волосах с проседью не было и намека на дряхлость.
Герман опустил топор.
Поставив лезвие на колоду, он тяжело опустился на пень и издал протяжный вздох.
Не от усталости. По сравнению с трудом всей его жизни эта колка дров была лишь легкой разминкой.
Но одна-единственная причина, не имевшая никакого отношения к физической выносливости, не позволяла ему занести топор снова.
В этот момент издалека донеслись голоса:
— Моя одежда до сих пор насквозь сырая...
— Я же говорил, дорогу нужно было объяснять нормально. Из-за твоих указаний мы свернули не туда и бултыхнулись прямо в реку.
— Место было названо точно. В отличие от предсказания, ошибка заключалась лишь в том, что мы не упали в реку Римана.
— ...Ты ведь с самого начала предвидела, что мы свалимся в воду, и нарочно назвала неверное расстояние и сторону?
— Естественно. Когда мужчина и женщина вместе падают в воду, срабатывает эффект подвесного моста. Промокшая до нитки одежда взвинчивает привлекательность до небес. Идеальный балл.
— Ага, только вот эффект головной боли у меня сейчас тоже на высший балл.
Герман нахмурился.
Кого могло занести на эту глухую лесную тропу?
Впрочем, недоумение длилось недолго.
Едва увидев незваных гостей, он остолбенел.
— Ну, хотя бы вышли куда надо, — бросил парень.
Герман начисто проигнорировал слова наглого черноволосого юноши.
Вернее, он просто не мог сосредоточиться на нем.
Его взгляд приковала беловласая девушка, плетущаяся следом и похожая на промокшего воробья.
— Президент Айнша?.. Почему вы здесь?..
Всемирно известная певица и верховная жрица Священной Федерации.
Глава колоссального конгломерата «Тиамат» — принцесса Клана Белого Дракона, которую ни один истинный деятель искусств не посмел бы не узнать в лицо.
Пока Герман безуспешно пытался скрыть потрясение и растерянность, черноволосый юноша небрежно приблизился:
— Эй, ты ведь Герман, да?
— ...А вы кто такой?
— Я? Да так, скромный скрипач, — пожал плечами юноша.
Римон ухмыльнулся Герману и добавил:
— А еще клиент. С заказом для тебя.
— С заказом? Вы имеете в виду... скульптуру?
— Вроде того.
Лицо Германа помрачнело, стоило незнакомцу заговорить об искусстве с такой легкой беспечностью.
Затем он покачал головой:
— К сожалению, если вы ищете скульптора, то ошиблись дверью. Прошу вас, уходите.
Человек, которого в молодости величали перерожденным Микеланджело, величайший ваятель эпохи, даровавший миру бесчисленные шедевры...
Уже три года как он бросил резцы и ушел в затворничество.
Он медленно вытянул вперед руку.
Горько усмехнувшись, Герман указал подрагивающими пальцами на поленья — не расколотые чисто, а грубо раздавленные и расщепленные:
— Я больше не могу создавать скульптуры.