Римон прожил очень, очень долгую жизнь.
И за этот немыслимый срок он повидал немало.
Случалось ему попадать и под проклятия чёрных магов, когда собственное тело двигалось вопреки воле разума.
Но в это мгновение...
Его охватило причудливое ощущение, с которым он не сталкивался за все века своего существования.
Вжих.
Смычок плавно скользнул по струнам.
Едва уловимая вибрация всколыхнула воздух...
Словно весенний ветерок, коснувшийся горного родника: нежно, но проникая в самую глубину сердца.
Но звук изменился.
Вжи-и-их.
Каждый раз, когда пальцы левой руки, обхватившие гриф, прижимали и отпускали струны — трепетно, точно лаская возлюбленную, — тембр Эбеновой скрипки разительно преображался.
Мелодия то рассекала воздух остро и легко, подобно клинку, то погружалась на дно, становясь глубокой и тяжёлой, словно падение в омут; то затихала, будто переводя дыхание, — лишь затем, чтобы внезапно сорваться в бешеный галоп, словно дева, спасающаяся от демона, взмывая и увлекая за собой.
Невероятно.
Он ведь впервые в жизни держал в руках скрипку.
И всё же, просто отдавшись воле проклятия и до мельчайших крупиц следуя его велениям, он сумел извлечь такое звучание.
Но сильнее всего поражал сам голос скрипки.
Он менялся ежесекундно, уподобляясь птичьим трелям.
Внезапно взрывался экстазом безудержной пляски.
Резво срывался с кончиков пальцев.
Горько оседал на самом дне. Оплакивал печаль, ярился, рвал душу в клочья.
Скорость и угол наклона смычка, положение пальцев, зажимающих струны...
Малейшее изменение в технике меняло вибрацию струн, порождая бесконечные вариации музыки.
Неужели он опьянел от этих метаморфоз?
Позабыв обо всём на свете.
Его пальцы уже опережали команды проклятия, следуя за мелодией, всплывавшей в сознании.
Быстрее.
Ослепительнее.
Прекраснее.
Это превратилось в настоящую музыкальную бурю.
Словно лист, несомый бушующим штормом над морской пучиной, — проклятие с каждым мигом требовало невозможного.
Демонический соблазн, за которым ни один смертный не мог последовать, не переломав пальцев и не разорвав мышц.
Но он следовал.
Его тело, отточенное миллиардами взмахов меча, и чувства, выкованные на грани жизни и смерти, без труда приняли этот натиск.
То было не просто раскрытие таланта — то была эволюция.
Древнее древо, взраставшее веками, распустило цветок совершенно новых возможностей.
Человек, преодолевший людские пределы, слился воедино с божественным инструментом, творя неземную симфонию, осыпавшую мир лепестками звуков.
Сколько времени он провёл в этом трансе, извлекая мелодию?
Наконец мотив, круживший в голове, подошёл к концу.
Смычок в руке замер.
Вжи-и-их...
Рассеивающиеся ноты угасли.
И мир погрузился в тишину.
«......»
Старик не соврал.
Стоило игре завершиться, как подчинявшее тело проклятие рассеялось без следа.
И всё же, даже обретя свободу, Римон не смог сразу опустить Эбеновую скрипку.
Он сыграл всего одно произведение.
Но на него накатила приятная истома.
Странное безмолвие, будто весь мир затаил дыхание, внимая только ему.
А главное — эхо этой неистовой бури всё ещё держало его в плену.
— Ха-а...
Оцепенение длилось недолго.
Как истинный ветеран этого мира, Римон глубоким вздохом стряхнул с себя необъяснимую истому и послевкусие игры.
Он уложил скрипку и смычок обратно в футляр и обратился к старику:
— Прошу прощения за то, что назвал тебя выжившим из ума старикашкой. Эта скрипка и впрямь волшебная.
Прямодушное признание. Искреннее извинение за то, что принял Эбеновую скрипку за обычную проклятую вещицу.
Но старик никак не отреагировал.
Он застыл, словно каменное изваяние.
С окаменевшим лицом.
— Дедуля? Эй, старик?
«......»
— Да что с этим старым хрычом такое?..
Помахав ладонью перед его невидящим взором, Римон подумал, не лишился ли тот рассудка окончательно. Он обернулся — и на этот раз сам не на шутку опешил.
Причиной стали вовсе не разинувшие рты дети (за одним исключением) и даже не непередаваемое выражение лица Сиа.
Перед ним стояла Ли Цинвэй и пустым взглядом смотрела прямо на него.
Капли слёз, катившиеся по её щекам, поразили его до глубины души.
— Принцесса, почему вы плачете?
— ...Я плачу?
— Да.
Она словно сама не замечала.
Ли Цинвэй коснулась пальцами щеки. Она уставилась на влагу на кончиках пальцев, словно на нечто чужеродное, и кивнула:
— Кажется, и правда... Я плакала.
Неужели она была настолько потрясена?
Лицо её оставалось спокойным, как и прежде, но реакция казалась странной, будто внутри неё соскочил какой-то винтик.
В каком-то смысле она выпала из реальности сильнее всех остальных. Римон неловко поинтересовался:
— С вами всё в порядке?
— Да. Полагаю, исполнение Благодетеля было настолько великолепным, что тронуло моё сердце.
От её невозмутимого ответа выражение лица Римона стало ещё более озадаченным.
Голос звучал спокойно.
Но это обращение — «Благодетель».
И то, как она говорила о себе со стороны, лишь строя догадки о причинах собственных слёз...
Всё это совсем не походило на то, что с ней «всё в порядке».
— Ну, раз в порядке, то ладно.
Римон не стал указывать на нестыковку.
Он просто кивнул, словно принимая её слова, и перевёл тему.
Возможно, это было беспечно с его стороны, но Ли Цинвэй слабо улыбнулась, будто её порадовало его показное равнодушие.
— ...Это произведение.
И вот тогда...
Старик, до этого стоявший оцепеневшим и одеревеневшим, наконец отомкнул оцепенение и резко заговорил:
— Ты знаешь название того, что сейчас сыграл?
— Название произведения?
Римон склонил голову набок.
Он ведь просто доверился проклятию и сыграл мелодию, звучавшую в голове.
Откуда ему было знать?
Однако прожитые годы не прошли даром.
Поразмыслив, он выудил из пыльных закоулков памяти смутное воспоминание о похожем мотиве, который когда-то слышал:
— Без понятия. Что-то вроде одного из каприсов того парня... как его... Паганини?
— «24 каприса для скрипки соло», опус один Никколо Паганини.
— А, точно, они самые.
Даже не приблизившись к точной формулировке, Римон беззастенчиво кивнул.
Толстокожесть — тоже привилегия преклонного возраста.
Впрочем, старик не стал уличать его во лжи.
Он лишь выглядел слегка растерянным.
— Это особенное произведение. Сам Паганини был единственным, кто мог исполнить его как подобает.
Никколо Паганини.
Скрипач, оставивший неизгладимый след в истории музыки девятнадцатого века.
Обладатель неестественно длинных и гибких рук и пальцев, он создавал произведения, которые под силу было сыграть лишь ему одному.
Дьявольские творения, требовавшие нечеловеческой техники.
Бесчисленные исполнители бросали им вызов, но терпели неудачу — всё сводилось лишь к сухому техническому подражанию.
Никто не мог безупречно оживить его партитуры с музыкальной точки зрения.
Оттого его и прозвали Дьявольским скрипачом.
Легенды гласили, что ради такого мастерства он продал душу дьяволу. Гений, разделивший историю скрипичного искусства на «до» и «после».
— Теперь-то я понял.
— Что понял?
— Паганини сочинил эти двадцать четыре каприса не просто для того, чтобы покрасоваться своим мастерством.
Словно насмехаясь над собой за то, что осознал очевидное так поздно, старик издал сухой смешок.
Затем взглянул на Римона и негромко продолжил:
— Чтобы исполнить эту божественную музыку, требовалось вовсе не божественное существо, а дьявольский талант.
Что читалось во взгляде старика? Чистое благоговение? Зависть к молодости и гению? Сожаление о слишком поздней встрече?
Какая бы буря чувств ни плескалась в его глазах, Римон лишь фыркнул:
— Дьявольский талант, скажешь тоже. Я просто сыграл то, что велело проклятие.
— Верно. Без этой волшебной скрипки тебе бы и сотни лет не хватило.
— ...А ты не слишком-то легко со мной согласился?
— Но ведь это чистая правда, разве нет?
Старик посмотрел на него так, будто предлагал оспорить.
Римон цокнул языком, но спорить не стал.
Это исполнение действительно стало возможным только благодаря Эбеновой скрипке.
Проклятие направляло смычок под идеальным углом, задавало точнейшие движения пальцев — так и рождались эти звуки.
Не говоря уже о том, что обычному человеку выдержать такое проклятие было физически невозможно.
Впрочем, Римон даже не обратил на это внимания.
Для Мастера Меча, чьё тело могло без труда воспроизвести любое фехтовальное искусство, подобное было в порядке вещей.
Ничего особенного.
— Так что забирай её.
— Что?
Именно поэтому, когда старик протянул ему футляр с Эбеновой скрипкой, Римон остолбенел:
— Забирать? Мне? Её?
— Ага.
— ...С чего бы?
— Благодаря тебе она теперь стала по-настоящему проклятой скрипкой.
Старик горько усмехнулся.
Пусть он был всего лишь смотрителем склада в разваливающемся парке развлечений, но всё же немного разбирался в магии.
Инстинкт подсказывал ему: отныне Эбеновой скрипкой больше нельзя пользоваться.
Пока инструмент пребывал в неведении — возможно. Но подобно гурману, отведавшему изысканнейший деликатес, она больше никогда не станет довольствоваться дешёвым фастфудом.
Обретя хозяина, способного совладать с её музыкой, она теперь отвергнет любого посредственного исполнителя.
— Мне ни к чему проклятые инструменты.
— Ни к чему? Всё равно забирай. Считай это наградой за прекрасное представление.
Старик пропустил его отказ мимо ушей.
Он лишь поднял два пальца:
— Но пообещай мне две вещи.
— ...Награда с условиями?
— В наши дни ничего по-настоящему бесплатного не бывает.
Словно в тех сомнительных акциях, где ради подарка требуют личные данные или оформление подписки.
Озвучив эту наглую мысль, старик посерьёзнел:
— Первое: никогда и никому не отдавай эту скрипку. Если станет не нужна — запечатай в храме или разбей и сожги дотла.
— Прямо по учебнику об избавлении от проклятых артефактов.
— Классика потому и классика, что всегда работает.
Он даже не отрицал её проклятую природу.
Римон нахмурился от такой дерзости, но всё же негромко спросил:
— А второе?
— А, это проще простого.
Старик ухмыльнулся.
Он постучал по футляру и добавил:
— Когда пожелаешь, вернись сюда и сыграй на ней безупречно ещё разок.
— Разве этого было недостаточно?
— Я-то остался доволен. Вот только сдаётся мне, ты сам недоволен.
— Я? Недоволен?
— Разве нет?
«......»
Даже на понимающую улыбку старика Римон ничего не ответил.
Он лишь молча уставился на футляр.
Проклятый инструмент или волшебный...
Для него эта скрипка была словно куриные рёбрышки: и пользы никакой, и выбросить жалко.
Он был Мастером Меча.
Ничто, кроме клинка, его никогда не интересовало, и он ни разу об этом не пожалел.
Однако то тающее чувство в глубине естества во время игры...
И слабое присутствие, что на мгновение шевельнулось и тут же исчезло...
Заставили его дать неожиданный ответ:
— Не обещаю, что успею заглянуть до того, как ты склеишь ласты от старости.
— Потому я и сказал: сыграй здесь, в парке.
— А если парк закроется?
— Что ж, такова судьба. Прими её.
— Судьба, значит...
С его губ сорвался смешок.
Римон взял футляр с Эбеновой скрипкой.
Он раздал детям, всё ещё пребывавшим под впечатлением от музыки, полиэтиленовые зонты, которыми снабдил их старик, и бросил на прощание:
— Не надейся особо, дедуля. Я не любитель бренчать на инструментах, да и с судьбой и прочей дребеденью у меня отношения скверные.
— Договорились. До следующей встречи.
Без контрактов, без твёрдых обещаний — Римон вывел детей прочь из Зала Магии.
Глядя, как его фигура удаляется сквозь стену проливного дождя, старик странно усмехнулся.
«Придётся мне пожить подольше».
Он прекрасно помнил.
Римон утверждал, что впервые прикоснулся к инструменту.
И после душераздирающего, леденящего кровь исполнения, повергшего всех в благоговейный шок, лишь один человек выглядел недовольным — сам исполнитель.
Разве мог человек, оставшийся недовольным игрой с первой попытки — игрой, способной затмить солнце и луну, — просто запереть эту скрипку в пыльный чулан?
И когда он наконец добьётся идеала, который удовлетворит его самого...
Какую музыку он явит миру?
Сердце старика заколотилось, точно у мальчишки при первой влюблённости. Он пошарил в своём цилиндре, вытащил старинную монету, потёр её о рукав, пробормотал короткое заклинание и подбросил щелчком пальца:
— Мухама ла Родон сибаЛа Ун Мактуб.
Дзинь.
И в то же мгновение...
Из теней метнулась косматая чёрная рука, на лету перехватив монету.
Брызнули чернильно-чёрные ошмётки, сметая с пола следы грязи и дождевой воды, оставленные Римоном и детьми.
Когда пол в одно мгновение засиял безупречной чистотой, старик небрежно поправил цилиндр.
— Хм?
Моргнув пару раз, он встал и выглянул наружу из Зала Магии на внезапно прояснившееся небо, искренне недоумевая:
— Что? Дождь уже кончился?
Обычно, начавшись, такой ливень затягивался по меньшей мере на полдня.
А тут не прошло и часа? Старик озадаченно и подозрительно нахмурился.
Никаких погребальных обрядов, никаких магов духов не было... Почему же взбунтовавшиеся духи столь внезапно успокоились?
«Неужто этот упрямый дух наконец пришёл в чувство? Или же?..»