Появление Монарха Чудовищ ошеломило всех без исключения.
Исполинскую тушу Гулы, вздымавшуюся к небесам подобно живой горе, мог разглядеть из любой точки Сан-Паулу всякий, у кого имелись глаза.
И Ли Цинвэй, разумеется, не была исключением: стоя в небесном саду на крыше штаб-квартиры «Кетцалькоатль», она внимательно изучала передаваемые дронами кадры.
— Похоже, он вознамерился стереть с лица земли весь город.
Словно это и впрямь застало её врасплох, Ли Цинвэй слегка склонила голову набок, разглядывая колосса, мерно шагающего на горизонте.
Стоявшая рядом Цзысянь тоже не могла скрыть озабоченности:
— Похоже, большинство заготовленных нами планов придётся отправить на свалку.
— Увы, — вздохнула Ли Цинвэй.
Как и в случае с поимкой Луизы, они разработали множество ходов, призванных методично истощать силы гильдии «Лес». Однако Гула одним махом опрокинул всю шахматную доску, превратив большую часть приготовлений в бесполезный мусор.
Заподозрил ли он неладное или же доверился звериному чутью? В любом случае, это вполне соответствовало натуре Монарха Чудовищ с его обострёнными инстинктами — непредсказуемый до крайности.
Вот только эта непредсказуемость сыграла с ним дурную шутку.
— И подумать не могла, что этот глупец не продержится даже полдня и сорвётся сам по себе… Как вам удалось это предугадать, принцесса?
— Я не предсказывала это с точностью до минуты. Просто создала условия, в которых у него не осталось бы иного выбора.
Изначально она рассчитывала загнать его в угол, методично уничтожив подручных, и лишь затем вынудить впасть в неистовство. Но глядя на то, как Гула сам вылез наружу, не дожидаясь кульминации её замыслов, Ли Цинвэй негромко пробормотала:
— Как бы то ни было, благодаря столь добровольному содействию Монарха Чудовищ мы наконец-то выполнили все условия.
Способов остановить Гулу и сокрушить гильдию «Лес» существовало предостаточно. Захоти она — и эта война завершилась бы давным-давно. Однако причина, по которой Ли Цинвэй вылавливала лишь мелкую рыбёшку и тянула время, была проста: ей требовался безупречный повод.
Повод, который не позволил бы остальным из Десяти Великих Гильдий или «Бригаде Освобождения» использовать гибель Монарха как предлог для ответных действий.
«Кто бы мог подумать, что столь блестящая возможность представится так скоро… За это я должна поблагодарить Майю».
В душе вознося благодарность за неожиданный шанс, родившийся из исчезновения Майи в ловушке Гулы, Ли Цинвэй взяла резную деревянную фигуру короля, изначально выточенную в форме шестиглавого зверя.
— Пора заканчивать эту игру в войну.
— Вы имеете в виду?..
— Именно.
Тук.
Ли Цинвэй опустила деревянную фигуру в самый центр макета города.
Затем она плавно развернулась, словно здесь больше не на что было смотреть, и с холодной улыбкой бросила:
— Начинаем охоту.
— Даже если другие не ведают об этом, ты-то должен знать.
— Знать что?
Майя медленно подняла голову. В глубине её сумрачных зелёных глаз отразился силуэт Римона.
Тонкие, бледные губы с синеватым отливом искривились в улыбке, в которой смешались насмешка и горькая ирония.
— Насколько же мы, семь принцесс, на самом деле несовершенны.
Услышь это кто-нибудь из Ассоциации Семи Драконов — и наверняка захлебнулся бы пеной от ярости. Для них принцессы являлись живым воплощением драконов. В них текла суть первозданной псионики, недосягаемая даже для величайших мастеров, пробуждавшаяся и подчинявшаяся им с момента вылупления из яйца столь же естественно, как дыхание. Они были ближе всех к идеалу.
Однако Римон не стал возражать. Словно всё это было само собой разумеющимся, он лишь невозмутимо произнёс:
— Ты о полудраконьей крови?
— Именно. Как ты и сказал, чистая кровь предков, доставшаяся нам в наследство, разбавлена наполовину.
Иного и быть не могло. Обладай они истинной драконьей кровью в полной мере, их бы не звали всего лишь «принцессами».
— Мы рождены с могуществом и талантами, превосходящими человеческие пределы, лишь потому, что унаследовали хотя бы половину чистой крови первородных предков. Но именно по этой причине мы глубоко, непоправимо нестабильны.
Она медленно прижала ладонь к груди, ощущая, как в унисон с сердцем пульсирует колоссальная псионика — сила, чересчур необъятная для хрупкой человеческой плоти.
— Взгляни на моё тело, — с горьким смешком обронила Майя.
Даже ядовитые твари вроде змей или скорпионов редко погибают от собственного яда. И всё же она, прямое семя дракона, оказалась неспособна совладать со своей же токсичностью. Нагляднейшее доказательство собственного несовершенства.
— И остальные принцессы ничем не лучше.
Просто из-за смертоносного яда Майи её нестабильность бросалась в глаза сильнее прочих. Но по сравнению с семью первородными драконами каждая из семи принцесс несла в себе какой-то изъян. Изъян, порождённый дисбалансом чудовищной псионики, запертой в бренных телах.
— Принцесса Белого Дракона лишилась мудрости Небесного Белого Дракона, мудрейшего среди семи предков.
Девушка, неспособная контролировать собственный дар предвидения, постепенно утрачивала все человеческие эмоции, сгорая за короткую жизнь.
— Принцесса Лазурного Дракона слепо погрязла в собственном чувстве справедливости и милосердия, совершенно не видя реальности.
Она способна преодолевать само пространство, но не понимает пропасти между идеалами и действительностью, не зная удержу в своём упрямстве.
— Принцесса Чёрного Дракона? Она не ведает ни совести, ни веры.
Она читает чужие мысли и манипулирует разумом, никому не доверяет и ничьего доверия не ищет.
— Даже самая безупречная среди нас, Принцесса Золотого Дракона, не способна обуздать собственную жадность и высокомерие, в то время как Принцесса Красного Дракона умеет жить лишь как безжалостный тиран.
Всемогущая гордячка, не знающая меры, и воительница, ведающая лишь разрушение, но не созидание.
— А уж Принцесса Серебряного Дракона… об этой безумице и говорить нечего.
Даже Майя, с циничной отстранённостью перечислявшая пороки сестёр, нахмурилась и предпочла умолчать о Серебряной. В каком-то смысле та воплощала изъяны семи принцесс ещё ярче.
Семь принцесс Ассоциации Семи Драконов.
Наследницы благороднейшей крови, дочери первородных владык.
Но как личности, а не продолжение рода, они из поколения в поколение оставались шаткими, надломленными существами.
Не будь у них древних инстинктов, выжженных в самой плоти, многие из их родословных угасли бы сотни лет назад.
— Я верила, что завершение истинной псионики дракона исправит наше несовершенство.
Отказ от сестёр-близняшек в качестве слуг лишь оттянул бы неизбежное. Рано или поздно Майя погибла бы, из яйца вылупилась бы новая принцесса, ей назначили бы новых служанок, и ещё кто-то вроде Карры принёс бы свою жизнь в жертву яду. Возможно, жертвами пали бы и сами эти сёстры.
Не в силах вынести подобного, Майя превратила себя в подопытный образец, отчаянно ища ответ.
— Глупая затея.
Результаты оказались плачевными.
Истязание собственной плоти, обращение псионических потоков вспять… Пройдя через все мыслимые муки и окончательно подорвав здоровье, она вынесла лишь два вывода.
Первый: с силой полукровки завершить драконью псионику невозможно в принципе.
И второй…
— В конечном счёте без обретения восьмой псионики дракона все мои труды были прахом.
Чтобы исцелить их врождённые пороки, требовалась восьмая псионика.
Неизбежный вывод. Будь иначе, Ассоциация не вела бы её бесплодные поиски на протяжении тысячи лет.
— Осознав это, я переключилась на попытки искусственно воссоздать восьмую псионику дракона. Но…
— Ничего не вышло, верно?
— Ещё одна пустая глупость.
Восьмая псионика была заветной мечтой всей Ассоциации. Если бы одна-единственная принцесса могла создать её ценой своей жизни, это свершилось бы эпохи назад.
Ослеплённая очевидной истиной… Нет, прекрасно всё осознавая, она упрямо продолжала идти наперекор.
Иного ждать и не приходилось. Она была Принцессой Зелёного Дракона — самой одержимой и упорной в Ассоциации Семи Драконов, привыкшей доводить всё начатое до конца.
— В итоге я лишь впустую растратила годы жизни, подаренные мне Каррой.
Знание, бывшее прописной истиной для кланов на протяжении веков… Она потратила полжизни, чтобы просто подтвердить его, спалив оставшиеся годы в никуда.
Стоя на краю судьбы, сотканной из поражений и потерь, циничная и язвительная, Майя искривила губы:
— Ну как? Разве это не смехотворная история?
Величайший целитель мира совершает столь вопиющую глупость — как тут не посмеяться?
Глядя на то, как Майя безжалостно насмехается над собой, Римон почесал щёку:
— Ничего смешного я здесь не вижу.
— Неожиданно. Я-то думала, ты будешь хохотать во всё горло — ты ведь веками с упоением рубил головы нашей Ассоциации.
— Это было бы насмешкой над стараниями моей госпожи.
— Над ними стоит посмеяться.
— Вовсе нет, — покачал головой Римон.
Кто угодно другой мог бы потешаться. Весь мир охотно глумится над безрассудными глупцами, губящими себя ради недостижимого.
Но только не он.
Он просто не имел на это права.
— Глумления заслуживают те, кто потешается над человеком, до последнего предела бьющимся с несправедливой судьбой, хотя сами они даже пальцем не пошевелили, — негромко произнёс Римон. Затем, взглянув на неё безмятежными золотыми глазами, добавил: — По крайней мере, так учил меня мой наставник.
— …Ты сейчас насмехаешься надо мной?
— Лишь делюсь честным впечатлением.
— …
Скажи это кто-то другой — возможно. Но цитировать наставления Императора Меча принцессе Ассоциации Семи Драконов? Будь это сарказм, более изощрённую издёвку трудно было бы придумать.
Однако взгляд Римона был чересчур глубок, чересчур спокоен. Майя против воли осознала:
Это было утешение.
Не раба госпоже, а человека человеку.
Не Принцессе Зелёного Дракона, а просто женщине по имени Майя.
Простые слова, лишённые красноречия, — неприкрытая, чистая забота.
И всё же, исходя от заклятого врага Ассоциации и кровного противника, они не должны были ничего значить.
Не должны были…
Но встречаясь с его безмятежным взглядом, Майя вновь вспомнила.
Давным-давно, в Бронзовом Веке.
Перед лицом могучих семерых драконов.
Когда весь мир ополчился против них.
Не обращая внимания на насмешки о невозможности задуманного, сражаясь на пределе сил и ломая само предопределение — один из трёх Мастеров Меча.
Этот человек стоял прямо перед ней.
Факт, который она знала.
Прошлое, которое следовало ненавидеть.
Но на сердце разливалось совершенно иное чувство.
Её труды были тщетны? Но они никогда не были бессмысленными.
Признание от того, кто сам покорил невозможное, мягко и естественно проникло в глубины её израненной души.
Давно остывшая кровь вновь начала согреваться.
«Иллюзия».
Эффект шаткого моста от присутствия спасителя в час беды, помноженный на древние инстинкты, пробуждающиеся в слабеющем теле. Всплеск гормонов, вызвавший мимолётную слабость.
Как врач и исследователь, Майя рассудила холодно.
И всё же наваждение пылало жаром.
Шёпот инстинктов звучал слишком громко.
Не успев опомниться, она произнесла:
— Римон Асфельдер, ты всё ещё мой раб?
— Разумеется.
— …Тогда хорошо.
Хорошо — что?
Усмехнувшись про себя бессмысленности собственных слов, Майя поднялась на ноги.
— Тебе пока не стоит двигаться…
Даже сейчас он, словно примерный раб, попытался поддержать её. Она вскинула руку, останавливая его, и сделала движение.
Она проделывала это бесчисленное множество раз.
Но сейчас её пальцы двигались медленнее, чем когда-либо.
Ткань соскользнула.
Одна за другой расстегнулись пуговицы наброшенной рубашки.
Она высвободила руку из просторного рукава.
И позволила единственной одежде, прикрывавшей её тело, упасть к босым ногам.
— Римон.
Впервые назвав его по имени — не как Герцога Меча, а как мужчину.
Майя слегка запрокинула голову.
Представ перед ним в первозданной наготе.
Её зелёные глаза — глубже болотной топи, сумрачные, но прекраснее драгоценных камней, — приковали его к себе, и бледные губы шепнули:
— Обними меня.