Обычно противоположное недопонимание было бы в миллион раз опаснее.
Глядя на то, с каким абсолютным, невозмутимым спокойствием Майя произносит нечто совершенно абсурдное, Римон на мгновение лишился дара речи.
Он ненадолго прикрыл глаза.
Затем, помассировав виски пальцами, чтобы унять пульсирующую головную боль, он наконец заговорил, словно желая перепроверить собственный слух:
— Короче говоря, ты заявляешь, что хочешь переспать со мной? Прямо здесь и сейчас, и ни с кем иным, кроме меня?
— Именно так.
И это было всё, что она соизволила сказать.
В резком контрасте с её ледяным голосом и невозмутимым лицом это ошеломляющее требование сорвало с губ Римона слова, которые он больше не мог сдерживать:
— Ты вообще в своём уме?!
— Это просто рациональный выбор.
— Да с какой стати такое безумие может быть рациональным?!
Она совсем с катушек слетела?
Римон уставился на неё так, будто перед ним стояла законченная сумасшедшая.
Майя не стала упрекать его за грубость. Он был прав. Нелепо вела себя она сама. С самого начала сказать подобное ему — заклятому врагу Клана Зелёного Дракона — при нормальных обстоятельствах было чем-то немыслимым.
Но в этот миг, в сложившейся ситуации, это был наилучший выбор из всех возможных.
— При обычных обстоятельствах мне следовало выбрать себе консорта задолго до того, как сделать себя подопытной.
Как исследователь, как принцесса, ведущая за собой клан — так было положено поступить. Для принцессы Ассоциации Семи Драконов первейшим и важнейшим долгом всегда оставалась передача чистой крови дракона. Тем более что превращение себя в объект экспериментов грозило непредсказуемыми последствиями — наследников требовалось подготовить заранее.
— Однако я этого не сделала. Напротив, я пустила в ход всю свою власть, чтобы как можно дольше оттягивать выбор консорта.
— ...Не хотела плодить лишние жертвы?
Да, именно так. Ей уже до тошноты осточертело видеть, как люди умирают из-за неё — одной Карры хватило с головой, — и она не желала повторения этого кошмара. Особенно смерти того, с кем ей пришлось бы делить ложе.
Но для принцессы Ассоциации Семи Драконов это было неизбежной судьбой. С самого начала соитие с принцессой, чья псионическая сила превосходила любые человеческие пределы, буквально высасывало жизнь из партнёра. Вот почему тех консортов Ассоциации, кто прожил хоть сколько-нибудь долгий век, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
И к ней это относилось в стократ сильнее.
Одно лишь прикосновение к ней несло гибель, делая близость обычным путём невозможной. Поэтому прошлые принцессы Зелёного Дракона всегда выбирали в консорты мастеров с исключительной устойчивостью к ядам, месяцами пичкая их тайными эликсирами из редчайших ингредиентов.
И всё лишь ради того, чтобы они смогли пережить её токсичность хотя бы в течение одной-единственной ночи.
Словно самцы богомолов, пожираемые самкой после спаривания. Их свадьбы были похоронами. Вот кем являлись её консорты.
Рождённая пожирать своих создателей, она была обречена на одиночество с самого мига появления на свет.
— Так что, исследуя свою драконью псионику, я попутно искала более безопасный способ произвести на свет потомство. Однако...
— Как я понимаю, безуспешно.
— Как ты и сказал, всё это оказалось пустой тратой времени.
Она холодно усмехнулась. Слияние инь и ян без близости было невозможно, а искусственное оплодотворение для передачи драконьей крови исключалось изначально. Зная это, она всё равно цеплялась за невозможное, оставшись в итоге не то что без наследников, но даже без единого подходящего кандидата в консорты.
— Но у меня больше нет времени.
— Ты о сроке своей жизни?
— Да.
Из-за того что она терзала собственное тело бесчеловечными экспериментами, ей и в лучшем случае оставалось едва ли больше десятка лет. А теперь, пережив отравление амброзией, чудовищное перенапряжение от Великого Закона Обратной Крови и внутренние раны от битвы с Гулой, этот срок сократился ещё сильнее.
— Теперь я вряд ли протяну год, максимум два. А может, и вовсе испущу дух до того, как мы выберемся отсюда.
— Год...
Его брови слегка дрогнули. Быть может, он не ожидал, что ей отмерено настолько мало?
С её губ сорвался смешок при виде этой несвойственной ему нерешительности — столь чуждой его привычной наглости. Смерть для неё была не концом, а лишь новым началом — и всё же, насмехаясь над его глупостью из-за того, что он воспринял это так близко к сердцу, она тут же высмеяла и саму себя за неспособность сделать хоть что-то ещё.
Если бы она могла просто умереть вот так. Если бы всё могло закончиться прямо здесь. Она приняла бы такую смерть с презрительной усмешкой. Ведь это оборвало бы опостылевший круговорот жертвоприношений, тянувшийся веками.
Но это было невозможно.
Глубоко внутри её медленно бьющегося сердца яростно бушевала могучая псионика, заставляя закипать стынущую кровь и не позволяя угаснуть.
— Как тебе известно, мы не имеем права умереть по собственной воле, пока не подготовим наследников.
Инстинкт, унаследованный семью принцессами вместе с чистой кровью дракона. Сила, повелевающая защищать свою жизнь и продолжить род любой ценой, становилась тем яростнее, чем ближе подступала смерть, и непрестанно шептала:
Выживи.
Подготовь наследников.
Передай чистую кровь дракона.
В обычное время этот шёпот таился так глубоко, что она едва ли ощущала его. Но критически сократившийся срок жизни, усугублённый болезнью и ранами, раздул первобытный зов до предела. Сознание затуманивалось от непреодолимого позыва, а тело горело лихорадочным жаром продолжения рода.
Это было одновременно и благословением, и проклятием: оно даровало семи принцессам безмерную мощь, но сковывало абсолютным запретом на безрассудную гибель.
— И единственный мужчина подле меня прямо сейчас, способный возлечь со мной немедленно, без долгих месяцев подготовки, — это ты.
— И поэтому ты назвала это «рациональным выбором»?
— Добавь к неизбежности невозможность иного исхода — и рациональным станет что угодно.
Не имело значения, кем был партнёр. Имела значение лишь передача чистой крови. Она, всегда относившаяся к выбору консорта исключительно как к сухой обязанности — будучи в этом холоднее даже принцессы Белого Дракона, — сейчас была непреклонна как никогда.
— Не надейся получить от этого удовольствие.
Что же ему так претило? Глядя на его сложное выражение лица, она насмешливо осклабилась и продолжила:
— Я вовсе не вешаюсь тебе на шею. Я лишь заставляю тебя услужить мне.
— ...И что, мне теперь корчиться от стыда и сопротивляться?
— Было бы идеально. Я бы и наследников подготовила, и насладилась твоим унижением.
— ...
— Разумеется, если ты вообще способен сопротивляться.
Она медленно подняла руку.
Увидев белую татуировку весов на её запястье, чаша которых всё ещё склонялась в её пользу в соотношении 9:1, Римон опешил:
— Ты собираешься применить силу Весов? Используя те самые гирьки, которыми я спас тебя?
— Если станешь противиться.
— Для Клана Зелёного Дракона, столь щепетильного в вопросах долгов и обид, это не перебор?
— Вини меня сколько влезет. Говори что угодно — я всё равно возьму тебя.
Будь на его месте кто-то другой — возможно. Но Римон и без того был заклятым врагом клана. Не было ни единой причины колебаться из-за его упрёков или обид.
Поэтому она встретила его вопрошающий взгляд, даже глазом не моргнув, и тихо спросила:
— Так решай. Разделишь со мной ложе по доброй воле? Или мне принудить тебя силой?
— ...
За сотни лет жизни он вряд ли сталкивался со столь прямолинейным выбором. Глядя, как он сверлит её взглядом, хмурится, задумчиво переводит глаза с потолка на землю, она холодно усмехнулась.
Что бы он ни выбрал, исход был предрешён.
— Тут и выбирать нечего.
— Решил?
— Да. Я отказываюсь от обоих вариантов.
Она не удивилась и не смутилась. Лишь насмешливо скривила губы в ответ на столь ожидаемый отказ, и её глаза потемнели:
— Напускаешь на себя важный вид, хотя ждёшь, пока тебя принудят... Пытаешься заставить меня потратить гирьки Весов?
На её стороне весов сейчас лежало девять гирек. Пусть он и не знал их точной принудительной силы, но по прошлым приказам понимал: даже Римон не сможет легко сопротивляться. Пусти она в ход все девять, это могло бы всерьёз поставить под угрозу его жизнь. Так что его отказ был естественен. Заставив её растратить гирьки на пустяк, он пропорционально снижал собственную опасность.
Ни капли не рассчитывая на добровольное согласие, она лишь усмехнулась его упрямству. Результат был предрешён с самого начала. Откажется он или нет — она разделит с ним ложе. Зачнёт от его семени дитя.
И убьёт его.
Пусть не прямо сейчас, пусть он может умирать и перерождаться бесчисленное множество раз — рано или поздно, неотвратимо. В каком-то смысле это была изысканная месть. Затащить врага в постель, понести от него и в конце концов прикончить — ничто не могло быть изощрённее и совершеннее.
Поэтому, верная натуре Клана Зелёного Дракона, она приняла решение и уже приоткрыла рот, чтобы воззвать к силе Весов.
Точнее, попыталась.
Если бы только не услышала его ответ:
— Нет, дело вовсе не в гирьках.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты, кажется, забыла, но я вообще-то помолвлен.
Почесав щёку с искренне озадаченным видом, Римон заставил Майю нахмуриться.
— Отказываешься повиноваться приказу, чтобы сохранить верность?
— «Верность» — пожалуй, слишком громкое слово, но да: мужик, спящий на стороне при живой невесте — обыкновенный подонок.
— Какая несусветная чушь, — Майя фыркнула.
Всем было прекрасно известно, что его помолвка — чистой воды политика. Да и то, что многовековой монстр рассуждает о супружеской верности какой-то там Ли Цинвэй, с самого начала звучало смехотворно.
Но самым абсурдным было другое:
— Тебе даже хранить-то нечего.
— ...Ну, молодость полна глупостей, верно?
Римон плутовато отвёл взгляд.
При виде повадок, столь непохожих на его привычную наглость, Майя издала особенно ядовитый смешок:
— Думаешь, твой отказ что-то изменит?
— Скорее всего, нет, но попытаться-то стоит, разве не так?
— ...
Политическая эта помолвка или нет. Что бы ни связывало его с ней в прошлом. Он был женихом Ли Цинвэй. А значит, как будущий муж, разве не обязан он был изо всех сил исполнять свой долг?
Эти старомодные, замшелые слова, произнесённые с непоколебимой простотой, отдавали дремучим анахронизмом и заслуживали лишь насмешки.
Почему же тогда?..
Его глаза были слишком безмятежны. Губы, которым следовало кривиться в усмешке, были плотно сжаты. И отчего-то её сердце болезненно кольнуло. Не той привычной болью от очередного приступа, а необъяснимой щемящей судорогой, заставившей её невольно замереть.
И тогда Римон сказал:
— Так что и ты не опускай руки, госпожа.
— ...Не опускать руки перед чем?
— Не веди себя так, словно ты уже в могиле, только потому, что тебе осталось немного.
Римон медленно поднялся. Он подобрал с земли брошенную ею рубашку и, протянув её одной рукой, спокойно произнёс:
— Я понимаю, это тяжело. Когда тело разваливается, а жизнь полна страданий, вполне естественно желание всё бросить и обрести наконец покой.
Слова, которые мог бы сказать кто угодно. Но благодаря его ровному голосу они вовсе не казались пустопорожними. Или всё дело было в том, что произносил их именно Римон Асфельдер?
— Но не забывай, госпожа: прямо сейчас я рядом с тобой.
— Какая глупость.
Защищаясь от собственной дрожи, вызванной этой фразой, она резко фыркнула:
— И что изменится от твоего присутствия? Это не исцелит моё тело и не продлит мне жизнь.
— Само собой, исцелить я тебя не смогу.
Он без колебаний признал границы своих возможностей. Слишком прямо, даже разочаровывающе. Но именно поэтому следующие слова врезались в душу ещё глубже:
— Зато вместо этого я могу тебя защитить.
— Защитить меня? Ты?
— Да. Чего бы мне это ни стоило, я доставлю тебя домой в целости и сохранности.
— ...
— Так что, если веришь мне — не сдавайся.
Разум кричал, что это бред. В мире, где клятвы нарушаются на каждом шагу, не было ни единой причины верить словам врага. Инстинкт шептал не поддаваться обману. Не ставить под удар пресечение драконьего рода ради красивых речей.
И всё же, вопреки единодушию разума и инстинкта, эти слова обожгли её сердце невыносимым, пронзительным жаром.
Она поймала себя на том, что спрашивает:
— ...Ты можешь поклясться в этом на своём мече?
Римон ответил:
— Клянусь на своём мече: я защищу тебя.
Клятва Мастера Меча на клинке.
Казалось бы, всего лишь слова. Но они несли в себе больший вес, верность и надёжность, чем любые мыслимые гарантии на свете, даруя безграничное спокойствие.
Шурх.
В конце концов она приняла из его рук рубашку. Накинув ткань на обнажённую молочно-белую кожу, Майя опустилась у огня и выдохнула облачко белого пара:
— ...Холодно.
— Ещё бы. И зачем только раздевалась, зная, что нездорова?
— И это говорит раб своей дрожащей от холода госпоже?
Как и всегда. Колко, цинично. До мозга костей в её духе.
Услышав это, Римон тихо усмехнулся:
— Раз уж тебе так холодно, я, как и говорил, схожу за хворостом. Подожди минутку.
— Мне нужно тепло прямо сейчас.
— Хм... При всём желании, у меня нет навыка согревать людей без дров.
— Зато у тебя есть тело.
— ...?
— Что, даже на это не способен ради своей драгоценной верности?
Было ли это слишком неожиданно? Или он так и не понял, шутит она или говорит всерьёз?
Моргнув пару раз и почесав щёку, Римон наконец пожал плечами:
— Что ж, поработать живой грелкой? Ладно, сойдёт.
И вот, мгновение спустя...
Тепло тела Римона, обнявшего её со спины, стало медленно проникать в её продрогшую плоть.
Треск, щелчок.
Её тело было мертвенно-ледяным. И тепло, сочившееся сквозь тонкую ткань рубашки, казалось горячее пламени костра — словно способное испепелить её в любую секунду.
Но в этом не было ни капли неудобства.
Напротив — лишь глубокое умиротворение и необъяснимая полнота бытия.
Такие широкие, надёжные объятия.
Мерный стук сердца у неё за спиной.
И прежде всего — этот странный, пробуждающий ностальгию запах.
Он усмирял её нестабильную псионику и растворял боль.
«...Значит, это просто морок. Нет, так и должно быть.
Этот бешеный стук в груди.
Это незнакомое чувство.
Эта жажда, требующая ещё больше жара.
Это желание, чтобы мгновение длилось вечно».
«Придётся признать, да?»
Но сколько бы она ни отпиралась...
Ощущения были слишком яркими.
Объятия — слишком тёплыми.
И в конце концов ей пришлось принять факт, с которым она меньше всего на свете желала мириться:
«Он мне нравится».
Казалось, будто она преступает абсолютное табу.
И всё же на душе было так спокойно.
И даже... сладостно.
И вот так, впервые в жизни оказавшись в чьих-то объятиях, Майя погрузилась в сладкое, запретное тепло.