Герман долго и неотрывно смотрел на собственные руки. Крепко сложенный мужчина средних лет с благородной сединой в волосах тяжело, натужно вздохнул.
«Человеческая жадность поистине не знает пределов».
Ведь ещё пару дней назад он не мог удержать в пальцах даже обычную чашку.
Тогда ему казалось: если болезнь отступит, он больше ни о чём в жизни не посмеет молить небо.
И впрямь, когда после процедур госпожи Майи его пальцы вновь обрели подвижность и он смог коснуться резца, его захлестнула неистовая, почти детская радость.
Вот только сейчас в его душе не осталось ни счастья, ни упоения — лишь вязкая меланхолия и сосущее под ложечкой чувство бессилия.
Едва к рукам вернулась сила, как суровая реальность наотмашь ударила его по лицу.
Провал с Венерой Милосской оставил на сердце глубокий, саднящий рубец.
«Если бы только пальцы послушались ещё самую малость, я бы не допустил столь нелепой оплошности...»
Поначалу он возомнил, будто исцелился полностью.
Но то была лишь сладкая иллюзия.
Стоило пройти немного времени и растратиться скудным силам, как симптомы вернулись вновь, и предательская дрожь опять сковала суставы.
Если бы причиной стала нехватка мастерства — это полбеды. Но сознавать, что болезнь в очередной раз лишила его шанса прикоснуться к совершенству, было невыносимо горько.
«...Впрочем, даже будь мои руки здоровы, ещё неизвестно, справился бы я или нет».
Герман криво усмехнулся.
По правде говоря, даже на пике славы он ни разу не создавал шедевров подобного масштаба с первого захода. На самое безупречное из своих творений он тратил недели, а порой и долгие годы упорного, изнурительного труда.
А здесь он возжелал явить абсолют сию секунду.
Чистейшей воды гордыня.
«И всё же... как мне теперь смотреть в глаза Ли?»
Среди жгучего стыда его мысли вновь обратились к юноше.
Ли отыскал его, когда он уже поставил на себе крест, и без колебаний заложил собственное тело, чтобы выбить для него лечение. А он, Герман, так и не сумел дать юноше желаемое. Чувство вины камнем тянуло на дно.
Разумеется, если продолжить терапию, со временем он сумеет изваять ту статую.
Но если второй этап потребовал столь чудовищных усилий, то что же ждёт его на третьем?
Да и вообще, даже если он пройдёт испытание до конца, сможет ли один этот подвиг перевесить спасение его угасающей жизни?
«Я обязан хоть как-то вернуть этот долг...»
Но как именно отплатить за столь безмерную милость?
Пока Герман мучительно размышлял, сидя на скамье в висячем саду на крыше, в поле его зрения мелькнуло нечто странное.
— Ли?
— А, господин скульптор. Какими судьбами? Процедуры на сегодня окончены?
— Утренний сеанс завершился, велели отдохнуть. Вот, вышел подышать воздухом... А ты? Что ты здесь делаешь?
— Исполняю обязанности раба.
Прижимая к боку стремянку и закинув на плечо массивные садовые ножницы, Римон — вылитый садовник в невзрачном рабочем комбинезоне — лишь небрежно пожал плечами:
— Похоже, у нашей госпожи разыгралось неуёмное любопытство. Хочет выведать все фокусы, на которые способен её новообретённый раб.
— Так на сей раз ты изображаешь садовника?
— Вроде того.
— ...Нелегко же тебе приходится, — не сдержал сухой усмешки Герман.
Он прекрасно знал, как нещадно гоняли Ли в последние дни.
Не только уборка: то привезти еду из ресторана за пятьдесят километров меньше чем за десять минут, то в одиночку перетаскать горы неподъёмного груза.
Майя гоняла его на любые мыслимые и немыслимые работы. Словно скаут, оценивающий атлета... или, вернее, въедливый учёный, швыряющий подопытного кролика в экстремальные условия ради чистых данных.
«Впрочем, её можно понять».
Приказы, которые в обычной ситуации сочли бы изощрённым издевательством, Римон щёлкал как орехи, заставляя окружающих лишь ошарашенно хлопать глазами.
Там, где требовался тонкий расчёт или хитрость, он порой слегка буксовал.
Но в любом физическом труде двигался так естественно, будто занимался этим с колыбели.
Будучи человеком, в незнакомых делах он поначалу допускал мелкие огрехи.
Но лишь в самый первый миг.
Стоило ему пару раз набить руку, как он схватывал самую суть и выполнял задачу безукоризненно. Потому-то сложность поручений Майи возрастала с каждым днём.
И всё же увидеть его в роли садовника Герман никак не ожидал.
«Похоже, даже у председателя Майи взыграл азарт...»
Пока скульптор с улыбкой размышлял о том, что происходящее всё меньше напоминало научное наблюдение и всё больше походило на отчаянную попытку нащупать предел возможностей Римона, на крыше неслышно возникла сама Майя.
— О чём вы тут шепчетесь?
— Да так, пустяки. Случайно пересёкся с господином скульптором.
— Поболтаешь после того, как закончишь работу.
— Если выполню всё на совесть, выделите время на передышку? Не устаю восхищаться вашей безмерной милостью, госпожа!
Наглец или просто непробиваемый глупец?
Майя скривила тонкие губы в ледяной, язвительной усмешке, глядя, как Римон моментально уцепился за лазейку, выбивая себе отдых:
— Прекрасно. Если приведёшь сад в надлежащий вид, получишь передышку. Но... если результат мне хоть самую малость не понравится, ты не просто останешься без отдыха — ты сегодня забудешь про сон.
— Госпожа, я тут подумал... пожалуй, отдых мне совершенно ни к чему, — мгновенно сдал назад Римон, продолжая лучезарно улыбаться.
Тактическое отступление, достойное бывалого ветерана.
Но Майя не собиралась выпускать добычу из когтей, лишь углубив насмешливую ухмылку:
— Хочешь провести без сна двое суток?
— ...Уже приступаю.
«Умеет же она обращаться с рабами».
Римон сокрушённо пробурчал что-то себе под нос, но послушно взял ножницы и направился к ближайшему декоративному дереву.
Герман лишь изумлённо покачал головой.
«Держаться с такой наглостью перед председателем Майей... Надо отдать Ли должное: кишка у парня не тонка».
Сам Герман до дрожи в коленях боялся эту женщину.
Не испытывал неприязни — напротив, как к своей спасительнице, он питал к ней глубочайшую благодарность.
И всё же в её присутствии он внутренне деревенел.
Дело было не только в её вечном цинизме, сочащихся ядом речах или пронзительном, тяжёлом взоре.
Словно мышь перед гадюкой.
Или коза, заметившая паука.
Стоило оказаться рядом с ней, как мороз пробегал по затылку, а в груди вспыхивала безотчётная, слепая тревога. Первобытные инстинкты вопили об опасности, требуя бежать сломя голову.
И он был не одинок.
Все соплеменники из клана Зелёного Дракона, которых Герман успел здесь повидать, рядом с Майей задерживали дыхание и испуганно сглатывали слюну.
На этом фоне непринуждённая дерзость Римона выглядела верхом безумия. Окажись на месте Германа Арвела, она бы наверняка решила, что раб окончательно тронулся умом.
«К счастью, председатель Майя вроде бы не в гневе».
Что удивительно, сама хозяйка вела себя не менее странно.
Зная её крутой нрав, она могла стереть строптивого раба в порошок за малейшее нарушение субординации.
Однако она лишь огрызалась в ответ колкостями и сарказмом, ни разу не попытавшись жестоко наказать юношу или сломать его волю. Арвела как-то презрительно фыркнула, что исследователи не злятся на подопытных крыс...
«И всё же в этот раз Ли придётся несладко».
Бросив любопытный взгляд на Майю, Герман сочувственно посмотрел на Римона, приготовившегося к обрезке ветвей.
Он знал, что парень невероятно одарён физически, но садовник — это не дровосек, слепо машущий топором.
Это искусство зародилось в глубокой древности, дабы услаждать взоры капризных аристократов.
Оно требовало не столько мускулов, сколько глубоких познаний, богатого опыта и безупречного художественного чутья. Великие садовники досконально разбирались в ботанике, ландшафтном дизайне и даже архитектуре.
А уж угодить утончённому вкусу Майи...
Для этого сюда пришлось бы выписать лучшего придворного мастера какой-нибудь древней монархии. Миссия казалась невыполнимой.
Так думал Герман — пока лезвия ножниц Римона не сомкнулись на первой ветке.
Щёлк.
«...Что?»
В первое мгновение Герман даже не понял, что произошло.
Почему его спина сама собой натянулась струной в ту самую секунду, когда резец пересёк ветвь?
Почему он не мог отвести заворожённого взгляда от обычных садовых ножниц?
Щёлк. Щёлк.
Движения не прекращались ни на миг.
Лишние ветви осыпались наземь.
А глаза Германа расширялись с каждой секундой всё сильнее.
Время словно растворилось.
Наконец Римон опустил инструмент, обойдя последнее дерево, и у скульптора едва не отвисла челюсть.
«Это же!..»
Гармония Венеры Милосской.
Тот самый золотой канон, которого требовал от него платиновый резец Платона.
Идеальный сад, воплощённый в форме безупречной живой скульптуры.
Нижняя челюсть Германа мелко и неудержимо задрожала.
— Добро пожаловать, Ваше Высочество.
— Давно не виделись, Цзысюань.
Опрятная женщина средних лет в строгом костюме почтительно склонила голову.
Ли Цинвэй мягко, лучезарно улыбнулась ей в ответ:
— Надеюсь, мой внезапный визит не доставил хлопот?
— Что вы, помилуйте! Ради вашего личного визита я готова остановить работу всего отеля.
— Как принцессе клана мне лестно это слышать, но вот как председателю правления «Левиафана» — не очень.
— Ох, простите великодушно, от радости у этой непутёвой совсем язык развязался! Только, умоляю, не увольняйте меня!
— Полно, успокойся. Я не разбрасываюсь столь ценными кадрами, Цзысюань.
— Какое облегчение!
Даже понимая, что принцесса шутит, Цзысюань просияла совершенно искренне.
И немудрено.
Кем бы Ли Цинвэй ни казалась со стороны, она оставалась истинной владычицей клана Чёрного Дракона и полновластной хозяйкой всей сети «Левиафан». Принадлежи Цзысюань к клану или нет, как управляющая филиалом в Сан-Паулу она обязана была ходить перед ней на цыпочках.
Особенно с учётом того, что принцесса почему-то остановилась в резиденции, предоставленной Зелёными Драконами, а не в собственных апартаментах.
Цзысюань осторожно поинтересовалась со скрытой надеждой:
— Для вас подготовлен пентхаус. Прикажете проводить?
— Нет, в ближайшее время я не планирую менять покои, — покачала головой Ли Цинвэй.
За ней неотступно следили. Переезд в «Левиафан» породил бы ненужные подозрения. Даже Барбара, сопровождавшая её до порога, заметно нахмурилась, едва узнав конечную точку маршрута.
— Какая жалость... — не сумела скрыть досады Цзысюань, хотя профессиональный долг велел ей промолчать.
Ли Цинвэй спокойно продолжила:
— Зато у меня есть к тебе пара вопросов.
— Спрашивайте о чём угодно. Отвечу со всей честностью, на какую способна, — уверенно выпрямилась управляющая.
Как хозяйка местного филиала, она гордилась тем, что знала практически всё, что происходило на территории Бразилии.
— Доводилось ли тебе слышать слово «Амброзия»?
Уверенность на лице Цзысюань сменилась озадаченным смущением.
— ...Откуда вам известно это название?
— Услышала случайно краем уха.
— Узнать за два дня то, до чего я, глава местной разведывательной сети, едва сумела докопаться... Вы вгоняете меня в краску, Ваше Высочество.
— Значит, кое-какие сведения у тебя всё же есть?
— Не то чтобы проверенные данные. Так, обрывки слухов, долетавших пару раз.
Цзысюань было неловко.
Впрочем, у неё имелись веские оправдания: после того как Ли Цинвэй сбросила почти половину активов «Левиафана» чужим кланам, влияние Чёрных Драконов не просто пошатнулось — оно рухнуло вдвое. Собирать крупицы слухов в таких условиях было каторжным трудом.
Понимая положение дел, принцесса не стала её упрекать:
— Слухи тоже подойдут. Расскажи всё, что знаешь об этой «Амброзии».
— Если вас устроят слухи — с радостью.
Пересказывать досужие сплетни претило статусу управляющей «Левиафана», но воля принцессы стояла превыше всего.
Цзысюань понизила голос и неторопливо поведала всё, что сумела раздобыть:
— Амброзия — это...