Синие, точно морские глубины, волосы.
Безупречный мундир, на котором не было ни единой пылинки.
И лицо, выточенное с совершенством истинного шедевра.
Благородная, чистая красавица, чья единственная улыбка могла заставить трепетать бесчисленные мужские сердца.
Но сейчас на лице Принцессы Лазурного Дракона не было и следа обычной мягкой улыбки. От неё исходила острая, как лезвие, аура, а взгляд, холодный, словно скованное льдом зимнее озеро, был прикован к Ли Цинвэй.
— Ли Цинвэй, о чём ты только думаешь?
Её мягкие губы приоткрылись, источая голос столь же леденящий, сколь и её взгляд.
Увидь эту сцену Ю На-гён, она наверняка засомневалась бы, принадлежит ли это безжалостное выражение той доброй принцессе, которую она знала.
— Нет... какую интригу ты плетёшь на этот раз?
— Врываться без предупреждения и с порога обвинять в интригах — как-то не слишком справедливо с твоей стороны, — с озадаченным видом отозвалась Ли Цинвэй.
Она тихо вздохнула и добавила:
— У нашего клана так много замыслов, что трудно понять, о чём речь, если ты не укажешь пальцем на конкретный.
— Вот как.
Ответ звучал слишком правдиво, чтобы сойти за шутку, но и слишком беззаботно, чтобы воспринимать его всерьёз. И всё же Роуз даже бровью не повела.
Она лишь слегка шевельнула запястьем.
— Тогда скажу прямо.
Словно давая понять, что не потерпит ни капли бессмысленной болтовни, она прижала остриё клинка ещё плотнее к горлу Ли Цинвэй.
Ледяным тоном Роуз озвучила истинную цель своего визита:
— Почему у него есть это?
Этот вопрос она так и не смогла заставить себя задать Римону.
Но как принцесса Ассоциации Семи Драконов другой принцессе, она обязана была его задать — и потребовать ясного ответа.
После недолгого молчания Ли Цинвэй криво усмехнулась:
— Я надеялась, что раз уж Чао ничего не заметила, то и мне удастся всё скрыть... Но, видимо, это было слишком наивно.
Впрочем, подобный исход она отчасти предвидела.
Роуз была не из тех принцесс, кто упустил бы правду из виду, воочию наблюдая, как Римон одним ударом рассёк Карла.
Тем более что он играл на Эбеновой скрипке — вероятность того, что Роуз всё почувствует, была чрезвычайно высока.
Вот почему.
Вот почему Ли Цинвэй без малейшего сопротивления приняла приставленный к горлу клинок, когда Роуз преодолела пространство и предстала перед ней.
И вот почему она мягко ответила встречным вопросом:
— Если я скажу, что сама ничего об этом не знала и всё это чистая случайность... ты поверишь мне?
— ...Ты это серьёзно?
— Потому что это чистая правда.
Ли Цинвэй спокойно кивнула.
Её обсидиановые глаза, бездонные и безмятежные, не таили ни тени лукавства — взгляд, совершенно не похожий на взгляд лгуньи.
— Я не могу в это поверить, — наотрез отвергла её слова Роуз.
И дело было не только в том, что она прекрасно знала: Принцессе Чёрного Дракона, славящейся своими интригами и кознями, верить нельзя ни в коем случае.
Обладай Римон обычной псионикой, Роуз ещё могла бы прислушаться к словам Ли Цинвэй.
В псионике врождённый талант имел значение, но упорные тренировки значили ничуть не меньше.
Любой мог пробудить псионику упорным освоением Семидесяти Двух Высших Искусств.
Проблема заключалась лишь в одном.
Когда звучала Эбеновая скрипка...
Роуз ощутила абсолютный резонанс с Римоном.
Не искусственную синхронизацию боевых построений, а естественную гармонию, при которой их энергии сами по себе стабилизировали и усиливали друг друга — подлинное, первозданное слияние.
И как Принцесса Лазурного Дракона, она инстинктивно распознала природу этой силы.
— Это драконья псионика.
Чистейшая псионическая мощь, достичь которой не смогли бесчисленные мастера Ассоциации Семи Драконов, даже загоняя себя до смерти в жесточайших тренировках.
Сила фундаментально трансцендентная, лежащая за пределами возможностей одних лишь человеческих усилий — первородная мощь самих драконов.
Та, которой от рождения обладали и могли повелевать лишь семь принцесс, унаследовавших истинную кровь первородных драконов.
— Ты хочешь сказать, что восьмая сущность, которую Ассоциация Семи Драконов искала почти тысячу лет, совершенно случайно оказалась у Герцога Меча?
Сущность псионики.
Или же — драконья псионика.
Незаменимый ключ к исполнению заветного желания всей Ассоциации Семи Драконов, несравненно более ценный, чем даже контрольный пакет акций всей группы «Семь Драконов».
И то, что ею владел Римон — да ещё и был помолвлен с Ли Цинвэй, — могло ли быть простой случайностью?
На леденящий вопрос Роуз Ли Цинвэй ответила предельно ясно:
— Да, чистая случайность.
— ...
Даже Роуз опешила от подобной наглости. Она потеряла дар речи.
Ли Цинвэй слабо улыбнулась и добавила:
— Хотя, с точки зрения логики, это скорее неизбежность, чем случайность.
— Какая ещё логика?
— Объясняющая, почему у Герцога Меча есть драконья псионика.
Взгляд Роуз дрогнул.
Как... нет, почему Римон, заклятый враг Ассоциации Семи Драконов, обладает драконьей псионикой?
Любой член Ассоциации отдал бы целое состояние за эти сведения.
Однако Ли Цинвэй не стала давить на её замешательство. Она продолжила невозмутимо, словно вела праздную беседу:
— Ты ведь знаешь, Роуз, почему мы, семь принцесс, из поколения в поколение наследуем сущность псионики?
— Потому что мы несём в себе истинную кровь Первородного.
— Именно. Есть и другие факторы, но истинная кровь Первородного — основа всего.
Это было прописной истиной для любого мастера боевых искусств Семи Драконов.
К чему вспоминать об этом сейчас? Наткнувшись на холодный, недоуменный взгляд Роуз, Ли Цинвэй буднично пояснила:
— А это значит, что в крови самих Первородных содержалась куда более чистая сущность псионики, нежели та, что досталась нам по наследству.
В то же мгновение глаза Роуз распахнулись.
Она наконец поняла, к чему клонила Ли Цинвэй.
— ...Ты хочешь сказать, что Герцог Меча вобрал в себя драконью псионику из крови Первородного, когда омылся ею во время битвы?
Последнее святилище этого мира — Иерусалим.
Для всех истовых верующих он был земным раем.
После Бронзового Века, когда семь драконов пожрали аватары богов и сровняли с землёй все прочие святые обители, Иерусалим остался единственным местом, где смертные могли напрямую соприкоснуться с божественным.
Вот только существовала одна истина, которую большинство упускало из виду.
Существование земного рая...
...неизбежно предполагало существование преисподней.
[...Иными словами, это место — ад?]
— Если уж выражаться в таком ключе, то скорее свалка отходов Священной Федерации.
Ступая по широким переходам, утопающим в непроглядном мраке глубоко под землями Иерусалима, Римон небрежно продолжал:
— А заодно — заброшенная крепость богов и самое проклятое кладбище в мире.
[И как только у одного места набрался столь причудливый послужной список?]
— Да ничего особо сложного в предыстории нет.
Римон на миг замер.
Он поднял факел к настенной фреске, изображавшей яростную битву между семью драконами и божествами, озарёнными сиянием славы, после чего возобновил шаг:
— Просто это было одно из последних полей сражений Серебряного Века.
Закат Серебряного Века.
Миром безраздельно правили жрецы и ведьмы, повелевавшие магией, а на землю сходили сами божественные воплощения.
Но когда пробудились семь драконов, дремавшие с эпохи древних бедствий, аватары пали со своего величия, превратившись в банальную добычу.
Разумеется, боги не сдавались без боя.
Они поднимали жрецов и ведьм на сотворение мифических заклятий, одаряли священными реликвиями магических рыцарей, почитаемых героями, и объявляли охоту на драконов.
Они бросили против семи драконов всё, чем располагали.
Результаты оказались сокрушительными.
Никакая магия, никакие великие герои...
...не смогли предотвратить истребление аватаров.
А когда те, кого преследовали охотой на ведьм и религиозными войнами, обратились в последователей драконов и основали Ассоциацию Семи Драконов, боги оказались загнаны в угол окончательно.
Им пришлось бежать даже из собственных священных обителей.
— В конечном счёте лишь три места продержались против нашествия семи драконов вплоть до самого конца Серебряного Века.
Римон спокойно перечислил их:
— Первое — Лондон, защищённый Авалоном, могущественнейшим заклятием Серебряного Века, возведённым тремя Великими Ведьмами.
— Второе — Королевство Фей, где древние духи обитали бок о бок с абсолютной владычицей Золотого Века, Королевой Фей.
— И...
[И последним был Иерусалим?]
— Да. Точнее, это самое место.
К тому времени все прочие святые земли лежали в руинах.
Боги, которым некуда было больше бежать, дали последний бой в единственном уцелевшем убежище — Иерусалиме.
Позабыв былые распри, они объединили силы и выстроили под ним колоссальный лабиринт.
Это и был Тартар.
Подземная крепость из шестисот шестидесяти шести ярусов, пропитанная бесчисленными божественными чудесами.
[Я понимаю, что это крепость, как ты и сказал, командир. Но почему ты назвал её ещё и кладбищем, и помойкой?]
— Потому что она буквально завалена горами трупов.
Римон шёл вдоль стены.
Там, где фрески с жестокими баталиями против драконов обрывались, взору открылись вздымающиеся до потолка горы мертвецов. Он продолжил:
— Магические рыцари, ведьмы, жрецы... не говоря уже о телах самих богов.
[...Боги оставляют после себя трупы?]
— Они ведь умирают? Естественно, остаются и трупы.
На долю Иерусалима выпало больше всего смертей среди всех последних бастионов Серебряного Века.
В отличие от Лондона, укрытого духами, или Королевства Фей под сенью элементалей, здесь богам пришлось столкнуться с драконами лицом к лицу.
И когда они падали замертво...
...их тела автоматически сокрывались в недрах Тартара.
Боги наложили на лабиринт проклятие, страшась, что драконы станут ещё сильнее, пожрав их останки.
И чем больше скапливалось трупов, тем свирепее становилось проклятие.
Они были в таком отчаянии, что использовали в качестве топлива даже собственные божественные останки.
Их беспощадное сопротивление, от методов которого содрогнулись бы даже чернокнижники, принесло плоды.
Иерусалим продержался до самого конца Серебряного Века, и уцелевшие боги вырвали мирный договор с семью драконами.
Хотя правильнее было бы назвать его безоговорочной капитуляцией, а не миром.
И всё же, сохранив свои роды и выжив, боги были удовлетворены. Они вознеслись, чтобы возрождать свои конфессии прямо отсюда, из Иерусалима.
Но проклятие Тартара никуда не исчезло.
Со временем они стали использовать его, чтобы запечатывать проклятые артефакты, хоронить смертельно опасные тайны и заточать грешников.
Вот почему Римон назвал его проклятым кладбищем и свалкой Священной Федерации.
[...Даже будучи прижатыми к стенке, пускать трупы на дрова... Боги творили воистину жуткие вещи.]
— Вот насколько ужасны были для них семь драконов.
Война неизбежно истощает обе стороны.
Каким бы подавляющим ни было преимущество, затяжное противостояние требует взаимных жертв.
Вот только в противостоянии драконов и богов эта логика не работала.
— Семь драконов восстанавливали свою древнюю мощь и становились лишь сильнее каждый раз, когда пожирали очередной аватар. Представь, каким кошмаром это выглядело с точки зрения богов.
[Ну, для игроков в этом нет ничего шокирующего.]
— Игроки — это аномалия, — отрезал Римон.
Становиться сильнее только оттого, что убиваешь монстров в Подземельях, противоестественно.
Бесконечные битвы с сильными противниками — вернейший способ сломать себя, а вовсе не путь к развитию.
К примеру, он сам и Император Меча после каждой схватки с драконами валились с ног и месяцами не вставали с постели от жестоких болезней.
— Становиться сильнее только оттого, что поверг врага? Это не по-человечески.
Римон усмехнулся.
И насмешливым тоном добавил:
— В лучшем случае чудовище. Или дракон в человеческой шкуре.