Тик-так.
Штаб-квартира гильдии «Бесконечность».
Величественный небоскрёб, в обычные дни бурлящий сотнями элитных Игроков и многочисленным персоналом, сейчас погрузился в замогильную тишину.
И дело было не только в том, что всех сотрудников спешно эвакуировали, а само здание опечатали строжайшим приказом.
У этой тишины был свой страж.
Тик-так.
— ...
В пустом, безжизненном холле сидел мужчина в безупречном костюме, закинув ногу на ногу. Он воздвиг вокруг здания десятки мощнейших барьерных навыков, изолировав штаб-квартиру от внешнего мира.
Ли Чонги ждал.
Терпеливо, непрерывно — вот уже четверо суток кряду.
Его взгляд был неотрывно прикован к карманным часам в ладони.
Он наблюдал, как секундная стрелка совершила свыше трёхсот сорока тысяч оборотов.
Триста сорок тысяч секунд без сна, еды и малейшего отдыха довели бы до физического истощения даже высокоуровневого Игрока.
Но Ли Чонги даже бровью не повёл.
С привычной бесстрастной маской на лице он просто ждал, пока счётчик отмерит ровно триста сорок пять тысяч шестьсот секунд.
Дзинь!
— ...Время вышло.
Стрелка встала на положенное деление.
В тот же миг механизм часов отозвался тонким звоном будильника.
Четыре обещанных дня истекли.
Едва раздался сигнал, Ли Чонги поднялся с кресла и неторопливо направился к кабинету секретаря — двери, остававшейся наглухо запертой все эти девяносто шесть часов.
Скрип.
— Хм?
Но прикоснуться к ручке он не успел.
Дверь распахнулась сама собой, и на пороге показался человек.
— Ты всё ещё здесь торчишь? Неужто все четыре дня под дверью просидел?
Белоснежные волосы, пронзительные золотистые глаза.
Клинок на поясе.
И тонкий шрам у глаза.
Белоснежный юноша со столь приметной внешностью — Римон Асфельдер — с лёгким удивлением окинул Монарха взглядом.
Но Ли Чонги не ответил.
Более того, он даже не посмотрел на Римона.
Его взгляд намертво прикипел к приоткрытому дверному проёму за спиной мечника.
«Это...»
Кровь, толстым слоем покрывавшая пол и даже потолок.
Столешница, в которую с такой чудовищной силой впечатывали человеческое лицо, что на дереве отчётливо отпечатались контуры черепа и следы зубов.
Горки мяса, нарезанного тончайшими, прозрачными лепестками.
Осколки костей и ошмётки внутренних органов, равномерно устилавшие каждый угол.
Он долго, не шевелясь, взирал на эти неописуемые, леденящие кровь останки, в которых невозможно было признать человеческое существо.
Наконец Ли Чонги с трудом разлепил пересохшие губы:
— Что ты творил здесь эти четыре дня?
— Тебе правда так интересно знать подробности?
— ...
Ли Чонги ответил гробовым молчанием.
Откровенно говоря, знать ему не хотелось.
Более того — было страшно даже представить.
Эта картина вызвала бы приступ неудержимой рвоты даже у него — ветерана, за плечами которого были тысячи зачищенных подземелий и сотни самых изощрённых смертей.
Римон криво усмехнулся его реакции:
— Лично я бы посоветовал тебе просто сжечь эту комнату дотла.
Если не хочешь, чтобы уборщики повредились рассудком — избавься от всего разом.
Римон дал совет вполне искренне, со своей специфической заботой.
Но ответа вновь не последовало.
Лишь тяжёлый, потемневший взгляд Монарха упёрся в Мастера Меча.
— Что такое? Внезапно жалость проснулась?
— Ни в малейшей степени, — качнул головой Ли Чонги.
Каким бы полезным подчинённым ни был Пак Хён-гун, Монарх не страдал святостью, чтобы оплакивать мерзавца, нагло обманывавшего и использовавшего его за спиной.
И всё же Римон с лёгкостью вскрыл истинную причину мрачности Ли Чонги:
— Значит, считаешь, что я перегнул палку?
— ...Не стану отрицать, — спокойно признал Ли Чонги.
Любой нормальный человек на его месте почувствовал бы то же самое. Скорее всего, его бы вывернуло наизнанку, и он в ужасе бросился бы прочь, глядя на Римона как на воплощение первородного зла.
Зрелище за дверью выходило за любые рамки человечности.
Заслуживал ли хоть один грешник столь мучительной расправы?
И может ли тот, кто сотворил подобное, продолжать зваться человеком?
Всякий, в ком теплились хотя бы зачатки морали, ощутил бы глубочайшее омерзение.
Особенно учитывая, в каком состоянии находилась жертва.
— Неужели была нужда убивать директора Пака столь зверским образом, когда он уже превратился в безгласный овощ?
После того как [Змей, Соединяющий Концы] покинул тело Пак Хён-гуна, тот окончательно утратил рассудок.
Его состояние было плачевным: он не мог говорить, двигаться, и в его глазах не теплилось ни искры разума.
Тем не менее Римон, прекрасно видя это, хладнокровно довёл четырёхдневную казнь до конца, лишь на время прерванную вмешательством созвездия.
Неудивительно, что лицо Ли Чонги оставалось каменным.
Однако палач, учинивший сие непотребство, не выказал ни капли вины или раскаяния.
Он лишь лениво склонил голову набок:
— По моим меркам, я обошёлся с ним чрезвычайно мягко.
— Ты говоришь это всерьёз?
— А я похож на человека, который стал бы шутить с тобой шутки?
— ...
Ли Чонги окончательно смолк, натолкнувшись на холодное золото глаз, в которых не отражалось ни единой эмоции.
«Чрезвычайно мягко»?
Его разум отказывался это вместить.
— Если для тебя это «мягко», то при виде ритуалов древних чернокнижников ты бы, наверное, вообще в обморок хлопнулся.
— Само сравнение с человеческими жертвоприношениями уже доказывает, что это ненормально.
— Это ненормально лишь по твоим меркам.
Римон усмехнулся.
Он прекрасно понимал, чем вызвана такая реакция Ли Чонги.
Слишком хорошо понимал.
В нынешнюю эпоху само лишение жизни считалось тяжким преступлением.
А уж пытать кого-то до смерти — и подавно считалось абсолютным, нечеловеческим злом.
Вот только это были стандарты исключительно текущего времени.
— Слушай сюда, малец. В былые времена существовали целые империи, сгонявшие народ на площади ради публичных ритуальных казней.
Принести себя в жертву богам считалось высочайшей честью.
Очищение через заклание открывало врата в райские чертоги.
Целые культы искренне верили в это поколениями, добровольно восходя на алтари.
— Были эпохи, когда люди толпами глазели, как гладиаторы вспарывают друг другу животы на аренах, а публичные повешения почитали за лучший праздник.
Времена, когда каждый упивался видом проливаемой крови.
— Законы, по которым младенцев живьём бросали в ямы с гадюками только за то, что они родились в семье преступника.
Грехи, смываемые лишь кровью всего рода.
— Учения, восхвалявшие вырывание и пожирание сырой печени врага ради кровной мести.
Культуры, где отказ от кровной мести покрывал воина несмываемым позором.
— Армии, скрупулёзно исследовавшие самые мучительные способы массового истребления себе подобных.
Войны, сжигавшие целые народы, словно сухой хворост.
Всё то, что сегодня любой обыватель заклеймит диким безумием.
Но в тех эпохах, государствах, религиях и реалиях всё это было абсолютной, непререкаемой нормой.
— Теперь улавливаешь? Насколько иллюзорна, хрупка и эфемерна та «нормальность», которую ты по простоте душевной считаешь вечной истиной?
Разумеется, даже Римон не прожил абсолютно все эпохи в истории человечества.
Однако за многие века странствий по миру он воочию наблюдал, как мораль и здравый смысл сменяли друг друга бесчисленное количество раз.
— Спору нет, считать убийство грехом и сторониться неоправданной жестокости — это несомненный прогресс.
У Римона не было ни малейшего желания нести чушь в духе «раньше было лучше».
Сегодняшний мир был неизмеримо комфортнее и безопаснее прошлых веков, когда человеческая жизнь не стоила и гроша, а зверства возводились в ранг доблести.
Более того: Римон, знавший, с какой лёгкостью насилие разъедает душу, искренне приветствовал наступление мира.
Беда заключалась в другой крайности, которую принесла с собой цивилизация.
— Вот только носиться с «правами человека» отпетых ублюдков и позволять им нагло топтать землю — такую «нормальность» я признавать отказываюсь.
Прощать любые зверства лишь потому, что виновник ещё молод.
Клеймить преступником того, кто посмел защитить свою жизнь.
Оставлять в живых чудовищ, утопивших мир в крови.
Заставлять детей, потерявших родителей, милосердно прощать убийц.
Бесконечно снисходительная к палачам и глухая к слезам жертв — такова была эта эпоха.
Быть может, в этом и заключался гуманизм, призванный разорвать бесконечную цепь ненависти.
Но Римон не мог принять эту выхолощенную, фальшивую мораль за чистую монету.
В глубине души он оставался созданием прежнего мира.
Воином, привыкшим вырывать сердца врагов и сносить головы тем, кто преступил черту.
— Возможно, когда-то этот кусок дерьма был славным парнем. Возможно, когда-нибудь он даже встал бы на путь истинный.
Не свяжись Пак Хён-гун со [Змеем, Соединяющим Концы], он вполне мог прожить жизнь приличного человека.
Его навык лжи [Имя Ложного Божества] мог незаметно извратить его характер под диктовку созвездия, сделав его самого своего рода жертвой обстоятельств.
— Но меня это совершенно не ебёт.
Римон отрезал это твёрдо и бесповоротно.
Права Пак Хён-гуна, его гипотетическое раскаяние — всё это не имело ни малейшего значения.
— Единственное, что важно для меня: он совершил то, за что заслужил смерть. И потому я его убил.
— ...Даже зная, что это может заставить тебя усомниться в собственной человечности?
— Это всяко лучше, чем если бы я предал её своими собственными руками.
Не стоит заблуждаться.
Человечность разрушают не только убийства, пытки, гордыня или алчность.
Подавление справедливого гнева.
Терпеливое сношение незаслуженных обид.
Навязанное извне фальшивое всепрощение.
Всё это точно так же калечит личность, превращая живого человека в безропотный винтик социума.
Даже великая любовь обращается ядом, если ты запираешь возлюбленного в клетке, требуя взаимности силой.
— Я же сказал тебе тогда: я хочу оставаться человеком, а не безвольной половой тряпкой.
Будь это веянием времени, Римон ещё мог бы пойти на уступки.
Будучи сотрудником БАИ, он не размахивал мечом направо и налево, закрывая глаза на мелких сошек.
Коснись всё только его самого, он бы просто переломал обидчикам кости и пошёл дальше.
Но в ту самую секунду, когда его собственный клинок оборвал жизнь Ю На-гён...
Любые компромиссы для Римона перестали существовать.
Как бы ни менялась эпоха.
Какие бы законы ни писали люди.
Командир обязан взыскать кровный долг за гибель своего подчинённого.
Предать этот долг — значило растоптать свою человеческую суть куда страшнее, чем уподобиться безжалостному чудовищу.
— И ты, Ли Чонги.
Вжих.
Римон плавно извлёк клинок из ножен.
Уставившись на Монарха заледеневшим взглядом, он негромко произнёс:
— На тебе тоже лежит вина за смерть На-гён.
Пусть по вине собственной алчности.
Пусть из-за вмешательства звёздных кукловодов.
Пак Хён-гун взял в заложники сирот и вынудил девушку пойти на подрыв.
Но это не снимало вины с Ли Чонги.
Он отдал приказ разобраться с Римоном.
Он не уследил за собственной правой рукой.
Марионетка или нет, Монарх нёс прямую ответственность за случившееся, и Римон не собирался спускать ему это с рук.
Он лишь отложил возмездие до тех пор, пока на свет не вылезет истинный виновник.
Теперь же, когда Пак Хён-гун был мёртв, не оставалось ни единой причины щадить Ли Чонги.
— Ты убьёшь меня?
Словно ожидая этого вопроса все четыре дня.
Ли Чонги спросил без тени страха.
Римон, внимательно вглядевшись в его лицо, покачал головой:
— Нет. Сейчас я тебя убивать не стану.
Неожиданный ответ.
Особенно для самого Ли Чонги, внутренне приготовившегося к смерти с того самого мгновения, как проиграл дуэль.
— Но не потому, что ты великий Монарх.
Тем же ленивым, размеренным тоном, каким он описывал казнь Пака, Римон негромко продолжил:
— И не из страха перед хаосом, который начнётся в стране, не из корысти и уж тем более не из боязни мести твоих прихвостней.
Все эти причины были весомы для кого угодно.
Но для взыскания кровного долга Ю На-гён они не стоили выеденного яйца.
С непоколебимой уверенностью существа, только что собственноручно уничтожившего Созвездие, Римон озвучил истинную причину:
— Ты останешься жить лишь потому, что оказался слишком непроходимо туп, чтобы твоя смерть потянула на искупление.
Хлёсткая пощёчина.
Неслыханное оскорбление для того, кто именовался Монархом.
Но Ли Чонги не выказал ни гнева, ни протеста.
Он знал — знал лучше кого бы то ни было, что заслужил каждое это слово.
— Запомни крепко.
Глядя на замершего Монарха, Римон отчеканил:
— Невежество никогда не служит оправданием. И прямо сейчас ты балансируешь на самом краю пропасти.
«Не знал — значит не виновен»? Полная чушь.
Безответственная глупость — такой же смертный грех.
Сегодня чаша весов склонилась в твою пользу лишь на мизерную долю миллиметра.
Стоит упасть хотя бы пылинке — и этот приговор будет приведён в исполнение без секунды колебаний.
— Я буду присматривать за тобой.
Предостережение и приговор в одном флаконе.
Словно древний Анубис, взвешивающий сердце умершего на весах истины против пера Маат, чтобы определить тяжесть его грехов.
Обещание абсолютного судьи держать его жизнь под прицелом до последнего вздоха.
— И если ты хоть раз переступишь черту...
Свист!
На пол со звоном упали очки в тонкой оправе.
Бесценный шедевр, созданный величайшими артефакторами из редчайших материалов подземелий.
Но в сравнении с тем, что рассёк клинок Римона, эта безделушка была сущим мусором.
Кап.
Один глаз Ли Чонги теперь был наглухо закрыт.
Сквозь рассечённое веко тонкой струйкой сочилась тёмно-алая кровь.
Мышцы лица мелко подрагивали от пульсирующей боли.
Они без слов свидетельствовали о том, что именно отнял меч Римона — и чего навсегда лишился Ли Чонги.
Глядя на теперь уже одноглазого Бесконечного Монарха, Римон лениво подвёл черту:
— Я вернусь за твоим вторым глазом и оставшимися девяноста днями пыток.
Жестокие слова.
Невыносимо жестокие для того, кто только что потерял зрение.
Но Ли Чонги не выказал ни ярости, ни скорби, ни страха, ни даже тени сожаления.
Не пытаясь заглушить страдания навыками вроде [Блокировки Боли], принимая агонию в чистом виде, он лишь сдержанно кивнул:
— ...Я запомню.
Словно проверяя искренность ответа.
Спокойное золото глаз Римона на миг задержалось на единственном уцелевшем оке Монарха.
— Вот и славно.
Щёлк.
Римон вогнал клинок в ножны.
Затем развернулся на пятках.
Словно здесь для него больше не осталось ничего интересного.
И когда он уже двинулся к выходу, Ли Чонги вдруг окликнул его в спину:
— Что ты намерен делать дальше?
— Я?
Вопрос застал его врасплох.
Римон замер на шаге.
Обернулся через плечо с кривой ухмылкой и бросил:
Когда кровный долг Ю На-гён выплачен сполна.
Настало время заняться делами насущными.
— Пожалуй, пора готовиться к свадьбе.