Герман был гением.
С самого раннего детства он мог вырезать всё что угодно одним лишь ножом. Судьба улыбнулась ему: он встретил выдающегося наставника, благодаря которому его врождённый талант раскрылся во всём великолепии. Не успело ему исполниться двадцать, как его уже величали одним из величайших скульпторов мира.
От колоссальных храмовых изваяний до крошечных фигурок размером с ноготь, от ледяных статуй до метафизических абстракций — гений Германа блистал во всех направлениях резного искусства. К тридцати годам равных ему на всём белом свете попросту не осталось.
И всё же он никогда не задирал нос.
Он творил всякий раз, когда руки слушались его, а когда пальцы немели от усталости — обдумывал новые замыслы.
Было ли то плодом неустанного усердия?
Даже когда наступил Железный Век и мир наводнили Игроки со всевозможными навыками художественного ремесла, он твёрдо удерживал своё место на вершине среди непревзойдённых мастеров.
Пока тело не дало сбой.
— Врачи сказали, что это от переутомления и непомерных нагрузок, — Герман поднял жестяную кружку.
Он взглянул на чуть подрагивающую гладь кофе и продолжил глухим, надтреснутым голосом:
— В конце концов пришла расплата за то, что в молодости я не знал отдыха и заставлял себя работать через боль.
Труд. Упорство.
Всё это, без сомнения, было необходимо.
Однако чрезмерный труд превращается в износ, а нечеловеческое упорство означает лишь одно: ты терпишь до тех пор, пока кости и мышцы не откажут окончательно.
В юности это казалось пустяком. Напротив, он искренне верил, что без таких жертв мастерство не вырастет.
Но шли годы, и цена былого рвения обернулась не просто творческим застоем, а чередой болезней и стремительно угасающим здоровьем.
Медленно, шаг за шагом.
И всё же он не останавливался.
Ломота в суставах, непослушные пальцы, одышка — беды наваливались одна за другой. И по мере того как увядало тело, увядало и его искусство.
Крепкое сложение и врождённая одарённость позволяли держаться на плаву ещё несколько лет вопреки хворям, но три года назад запас прочности иссяк. Окончательно подорвав и без того измученный организм, он больше не мог ровно удержать даже кружку с кофе. В итоге ему пришлось навсегда отложить резец.
— Я больше не скульптор. Лишь дряхлая развалина на пенсии, доживающая свой век.
Герман тяжело вздохнул.
Он не жалел о юношеском пыле. Без него он никогда бы не достиг заоблачных высот.
Но если бы только он раньше понял, что человеческое тело — расходный материал, и чрезмерное рвение лишь укорачивает отмеренный срок...
Если бы только он меньше спешил стать лучшим и дал себе хоть немного передышки...
Такие мысли порой закрадывались в душу. От них было не сбежать.
— ...Значит, поэтому ты утверждаешь, будто я ошибся адресом?
— Именно так.
Мгновение горькой задумчивости рассеялось без следа. Вопрос Римона вернул Германа к реальности. Он потряс головой, прогоняя наваждение.
Затем он обратился к сидевшему напротив Римону, скрестившему руки на груди:
— Прошу прощения за потраченное вами время.
— Извинения ни к чему.
— Если бы я сразу во всеуслышание объявил об уходе на покой, этого бы не произошло.
Он не желал выставлять свой позор напоказ, а потому скрыл недуг и молча удалился от мира. В этом и крылась ошибка, сокрушённо пробормотал мастер.
— В качестве скромного извинения я могу познакомить вас с другими искусными скульпторами.
— В этом нет нужды.
Беловолосая девушка, сидевшая рядом с Римоном, невозмутимо потягивала горячее какао.
Герман опешил от сухого, резкого отказа Айнши, но в следующее мгновение до него дошло.
— ...Если я задел вас, прошу простить, председатель Айнша. Признаться, предлагать такое в вашем присутствии было верхом бестактности.
Герман криво усмехнулся.
Пусть внешне она походила на юную девчушку, перед ним сидела единоличная владелица корпорации «Тиамат». Истинный титан делового мира, обладающий абсолютным влиянием почти во всех сферах культуры и искусства — от музыки и живописи до кино, книг и театра.
В непредсказуемом мире искусства слова Клана Белого Дракона, способных заглядывать в грядущее, звучали подобно оракулу. Предлагать кого-то из художников перед Айншей было всё равно что хвастаться фехтованием перед Мастером Меча.
Однако вопреки догадке Германа, Айнша отказалась вовсе не из задетой гордости.
— Я имела в виду другое. В буквальном смысле: нужды нет.
— ...Что вы хотите сказать?
— Минъянь. Жан Сенап. Мы уже встречались с ними обоими. Но они не подошли.
Герман остолбенел.
Эти имена принадлежали титанам резца. Даже в годы его расцвета они представляли цвет национального искусства и в некоторых тонкостях превосходили его самого.
— Что же это за работа, с которой не справились даже они?
— Хм... Объяснять на словах выйдет слишком путано.
Римон слегка почесал щёку. Затем полез в карман, вытащил стеклянный футляр с золотым резцом и со стуком опустил его на стол:
— Сначала попробуй взять его в руку.
— ...Я ведь уже сказал: моё тело больше не способно творить.
— Неважно. Просто возьми, и сам всё поймёшь.
Давать рабочий инструмент скульптору, который не в силах вырезать и щепки?
Герман с недоверием уставился на резец. Но, заметив бесстрастный кивок Айнши, понял: над ним не насмехаются. С неохотой он протянул руку.
Дрожащие пальцы откинули крышку футляра, сомкнулись на рукояти — и в тот же миг...
Вж-ж-ж.
— ...!
Глаза Германа полезли на лоб.
Золотой резец распался на звенья, словно механическая головоломка, мгновенно перестроился и принял форму, идеально лёгшую в его ладонь. Точно такую же, какую он предпочитал в лучшие годы своей славы.
— Впечатляет. По крайней мере, минимальным требованиям он соответствует.
— Естественно. Величайший скульптор мира. Иначе мы бы не пришли.
Пока Герман не мог прийти в себя от потрясения, Римон и Айнша оставались абсолютно спокойны — словно подобное происходило каждый день.
Их будничный тон немного унял растерянность мастера. Он с запинкой выдавил:
— Что... что это такое?
— Объяснения потом. Делай то, что он велит.
— Что он велит?.. О чём вы...
Договорить Герман не успел.
С кончика золотого лезвия сорвалось мягкое сияние. В воздухе материализовались два светящихся силуэта.
Один — безупречный куб.
Другой — гладкая сфера.
А между ними зависла сияющая стрелка, ведущая от куба к шару, и мерцающая надпись:
■ => ●
Τέλεια μπάλα
(Идеальная сфера)
«...Идеальная сфера? Высечь из этого куба точно такой же шар?»
Десятилетия работы позволили ему без труда разобрать древнегреческие письмена. Он моргнул.
После секундного колебания Герман вонзил резец в парящий перед ним куб света.
Хр-р-рсь.
Герман вздрогнул всем телом.
Сгусток полупрозрачного света податливо срезался под лезвием с отчётливым, осязаемым откликом — словно это был самый настоящий физический материал. И при этом рука не испытывала никакой тяжести или отдачи!
Для человека, который морщился от боли, просто поднимая чашку, это было ощущение, давно забытое и почти святое.
Потому-то он и принялся резать этот свет, словно в трансе.
Чистая радость творчества — впервые за долгие годы пустоты — двигала его пальцами сама собой.
Чирк, шурх-шурх.
Куб сбрасывал светящиеся слои один за другим.
Шаг за шагом. Выверенно. Дотошно.
По лбу струился пот, форма округлялась.
Но сияние не гасло, требовательно пульсируя. Ещё не идеал.
Желая удовлетворить этот зов абсолютного совершенства, Герман стиснул зубы и продолжил.
Хрусь!
— А-ах!..
С его губ сорвался стон.
На долю миллиметра рука предательски дрогнула в самом конце движения.
Свет мгновенно разлетелся на тысячи осколков и растаял в воздухе, словно его никогда и не было.
Гениальный дар, колоссальный опыт непревзойдённого мастера, мистический резец, подстраивающийся под хватку и снимающий нагрузку...
Ничто из этого не смогло перечеркнуть болезнь.
Пока он отрешённо пялился в пустоту, тишину разорвали аплодисменты.
Хлоп, хлоп, хлоп.
— Впечатляет.
— ...Насмехаешься надо мной?
— Ничуть. Говорю совершенно искренне.
Римон покачал головой. Он указал на руку Германа, которая всё ещё мелко вибрировала:
— Если честно, я не думал, что с такими руками ты зайдёшь настолько далеко.
— Подтверждаю. Поразительно. Ещё немного, и первый этап был бы пройден.
Римон выглядел серьёзным, Айнша — невозмутимой как скала.
Поймав их взгляды, Герман понял: они не издеваются. Складка меж его бровей разгладилась.
Он тихо спросил:
— Председатель Айнша, именно этого вы от меня ждали?
— Да.
— Но Сенап и Мин справились бы с такой задачей.
— Первый этап они прошли. Срезались на втором. Мы решили, что осилить всё под силу только тебе.
— ...Сколько всего этапов?
— Три.
— ...
Герман с трудом подавил тяжёлый стон.
Со стороны казалось проще простого: из куба сделать шар.
Но он-то чувствовал суть.
Инструмент требовал истинной «идеальной сферы». Никаких погрешностей даже на сотую долю миллиметра. Чудовищная, нечеловеческая точность — куда сложнее, чем выгравировать священное писание на рисовом зёрнышке.
А впереди ещё два испытания?
Неудивительно, что лучшие скульпторы современности бросили эту затею.
— Даже мне это не под силу.
Его руки еле одолели начальный шаг. Потому он и покачал головой:
— Обратитесь к Кассен. Она Игрок, её навыки позволяют совершать сверхчеловеческие вещи за пределами возможностей смертных.
— Исключено.
— Вы и с ней встречались?
— Нет. Но Игроки не подойдут.
Пока Герман снова хмурился от безапелляционного тона Айнши, Римон небрежно вставил:
— Слушай, мастер. А когда именно ты решил, что это «невозможно»?
— Что?
— Я спрашиваю: будь ты на пике формы, до того как тебя скрутила эта хворь, ты бы тоже спасовал?
Прямой вопрос заставил Германа прикусить язык.
В свои лучшие годы он бы ни за что не отступил, даже не попытавшись, каким бы суровым ни был второй этап. Нет, он бы гордо заявил: если с этим не справлюсь я, то не справится никто на свете.
— ...Сейчас это пустые разговоры.
— А если нет?
— О чём ты?
— Если мы исцелим твою болезнь, ты сможешь?
Лицо Германа мгновенно ожесточилось. Он смерил Римона колючим взглядом и холодно отчеканил:
— Не смей играть со мной пустыми надеждами.
— Не руби с плеча. Никто ведь не доказал, что это невозможно.
— Это именно что невозможно, — Герман отрезал без колебаний. А затем открыл причину, по которой его недуг считался неизлечимым — ту самую причину, из-за которой три года назад он похоронил своё призвание: — Даже Святой Владыка не смогла мне помочь.
Будучи величайшим скульптором эпохи, он скопил колоссальное состояние. Он без остатка спустил его на лечение, выбив аудиенцию у самого Святого Владыки.
Когда-то прикованный к постели и стоявший одной ногой в могиле, он сумел подняться на ноги лишь благодаря её чуду.
Но лишь до такой степени.
Даже абсолютный целитель мира не смогла восстановить его до конца.
Кто ещё мог справиться с тем, перед чем отступила она?
Однако Римон даже бровью не повёл на эту горькую усмешку. Он спокойно возразил:
— Ну, не знаю. То, что Святому Владыке это оказалось не под силу, ещё не значит, что выхода нет вовсе.
— Нелепость. Кто способен исцелить то, с чем не справилась она?
Герман потерял дар речи. Испытав мощь её навыков на собственной шкуре, он воспринимал заявления Римона как дешёвое бахвальство.
Но в следующее мгновение он остолбенел по совершенно иной причине.
— ...Ли, нет. Ни в коем случае.
— Председатель Айнша?
— Слишком опасно. Это самоубийство. Проще выпить яду.
— ...?
Герман непонимающе переводил взгляд на Айншу, чьё лицо оставалось всё таким же бесстрастным, но в голосе звенело категорическое неприятие.
«Глупость» — он бы понял. Но «опасно»? «Самоубийство»?
Это звучало так, словно она знала кого-то, кто действительно способен поставить его на ноги.
— Других вариантов нет.
Римон пожал плечами под их перекрёстными взглядами — озадаченным Германа и протестующим Айнши.
Святой Владыка была лучшим лекарем в мире. С ней присказка «спасёт любого, кто ещё дышит» становилась чистой правдой.
Но она была целителем Системы.
Отрастить оторванную конечность, снять паралич — в таких чудесах ей не было равных. Но она не была врачом, постигшим законы медицины и человеческой природы.
Именно поэтому.
Скривившись, словно от зубной боли, Римон вынес на стол вариант, от которого у него самого зубы сводило:
— Раны зарастить — это к ней. Но если дело касается фармакологии и истинного врачевания... лучший в мире знаток сидит прямо в вашей Ассоциации Семи Драконов.