Золотой Век.
Древнейшая эпоха в летописях человечества — первозданный мир, где людская цивилизация ещё даже не пустила первые ростки.
Первобытные племена выживали в суровой дикой природе исключительно благодаря благосклонности духов.
И среди тех бесконечных невзгод человечество научилось находить общий язык с духами и черпать их могущество.
На вершине этой силы стояли Королева Фей и Чародейка Слов.
Они были первыми абсолютами человечества, шагнувшими за пределы смертных возможностей с помощью спиритизма и древних шаманских заклятий.
Конечно, так было лишь в предвечные времена.
Когда на землю сошли боги и Золотой Век угас, на смену им явились Великая Ведьма и Святая, вынудив Королеву Фей и Чародейку Слов уступить трон абсолютов.
Но это вовсе не означало, что они бесследно канули в небытие.
Даже после наступления Серебряного Века Королева Фей порой покидала своё сокрытое Королевство Фей, вмешиваясь в дела смертного мира, а шаманы передавали тайные учения новым талантам из поколения в поколение.
Одним из таких преемников стал Платон.
Сам он неизменно именовал себя скромным философом, однако для истории остался скорее великим шаманом и государственным деятелем, нежели простым учёным.
Мастер Слова, проживший более двух тысяч лет и достигший невиданных высот в шаманском искусстве.
И впечатление Римона об этой легендарной исторической фигуре было до смешного простым:
— Да он был первоклассным мошенником.
— Мошенником, говорите?
— Именно. Одними лишь речами он уговорил ваших предков основать Лигу Свободных Городов, притом без единого взмаха клинка.
— Что правда, то правда. В нашей Ассоциации Семи Драконов об этом до сих пор слагают легенды, — Ли Цинвэй сдержанно и с лёгкой иронией улыбнулась.
Сокрушить сильнейший магический барьер в Лондоне, принудить к капитуляции Тартар — последнюю твердыню богов, изолировать даже первейшую из тайн, Королевство Фей — всё это было деяниями Семи Драконов.
И перед лицом столь чудовищной силы Платон умудрился выторговать автономию для древней Греции, не пролив ни капли крови. Поистине исторический триумф слова.
— Впрочем, неважно. Был ли он Мастером Слова, шарлатаном или политиком — мастерства ему было не занимать, — бросил Римон.
Платон не являлся абсолютом, однако его влияние на мир не уступало величайшим правителям. Философия и государственная мысль, которые он исследовал и распространял на протяжении двух тысячелетий, легли в основу бесчисленных дисциплин грядущих веков.
Именно поэтому Роуз внезапно подала голос:
— Меня уже давно терзает один вопрос.
— Какой именно, графиня?
— Я слышала, Платон презирал людей искусства.
— Было дело. Пока он был жив, ни один поэт или художник не смел ступить на земли Лиги Свободных Городов.
Роуз серьёзно кивнула.
Как принцесса Клана Лазурного Дракона, глубоко сведущая во всех науках, она прекрасно знала исторические хроники. Но именно поэтому, узнав о божественной реликвии, сокрытой в Лондоне, она не удержалась от вопроса:
— Но почему человек, столь ненавидевший творцов, оставил после себя подобную вещь? Вам известна причина?
— Никак в толк не возьмёте, почему у старика, гнавшего художников в шею, оказалась такая штуковина?
— Да, — твёрдо подтвердила Роуз.
Это была тайна, которую не раскрывали ни манускрипты, ни древние книги — ответить на неё мог лишь Римон, лично знавший Платона при жизни.
Римон усмехнулся её прямоте, столь свойственной Клану Лазурного Дракона:
— Причина до банального проста. Старик Платон ненавидел художников, но отнюдь не само искусство.
— …Вот как?
— Да. Он грезил об идеальном искусстве, а потому не мог признать жалкие творения смертных.
Сколь бы изящны ни были стихи.
Сколь бы идеально ни следовала золотому сечению статуя.
Какими бы чарующими ни казались музыкальные созвучия или картины.
С того мига, как их создавал несовершенный смертный человек, они оставались не более чем искажённым подобием. Истинное совершенство существовало лишь в мире идей — мире Эйдосов, чистой сути всего сущего.
А потому художники в его глазах были всего лишь фокусниками и обманщиками, неумело подражавшими истинному искусству первозданного воображения. Он был радикальным идеалистом от эстетики.
Вот таким чудаком и являлся Платон.
Слушая снисходительные объяснения Римона, Роуз нахмурилась со сложным выражением лица:
— Но тогда зачем Платону…
— Должно быть, всё именно так, как вы и подумали, графиня.
Ответ оказался на редкость очевидным.
В отличие от растерянной Роуз, Ли Цинвэй согласно кивнула:
— Понимаю. Даже идеалист, отрицавший земное творчество, втайне не мог заглушить в себе жажду воплотить идеал наяву.
— Каждый идеалист лелеет мечту овеществить свои грёзы. Особенно если это касается искусства — тут и объяснять ничего не надо.
— Разумеется. Творчество — это первобытный инстинкт. Тот, кто способен его подавить, не творец, — с невозмутимым лицом отчеканила Айнша.
Она окинула стол немигающим взглядом и добавила:
— Но всё же это поразительно. Никогда не знала, что Платон баловался скульптурой. Шокирующее открытие.
— Ну, учитывая, чем старик занимался на публике, он прятал это увлечение так глубоко, как только мог.
Платон, изгнавший творцов и публично клеймивший их шарлатанами. Поймай его кто за резцом — вспыхнул бы грандиозный скандал. Естественно, при жизни он скрывал своё тайное ремесло до последнего вздоха.
Римон усмехнулся.
Его взгляд скользнул к ларцу на столе.
Точнее, к гравировке с подписью Платона (Πλάτων) на золотом резце для камня, лежавшем внутри. Он скрестил руки на груди:
— Честно говоря, меня куда больше удивляет другое: с чего это старик вдруг осмелился выбить на нём своё имя?
— Действительно. Это же политическое самоубийство. Ни один здравомыслящий правитель так не поступит.
— И для меня это загадка.
Не будь на нём подписи, никто бы вовек не догадался, что реликвия принадлежит Платону. Зачем столь искушённому государственному мужу рисковать всем, оставляя столь явное свидетельство собственной слабости?
Некоторое время они молча размышляли над неразрешимой загадкой.
Вскоре Римон тряхнул головой.
Он посмотрел на золотой резец и произнёс:
— Да и плевать — впал ли старик на старости лет в маразм или задумал очередную многоходовку, сейчас это не имеет значения. Главное, что перед нами один из Семи Ковчегов.
— …Верно, — согласилась Ли Цинвэй.
Истинная ценность резца заключалась в его природе Ковчега. Ломать голову над мотивами покойного Платона сейчас было бессмысленно.
— Беда лишь в том, что эта штука — куриная кость. Ни съесть, ни выбросить.
— Куриная кость?
— Графиня, будьте добры, поясните.
— С удовольствием, — кивнула Роуз.
Клан Лазурного Дракона выкупил этот резец у европейских беженцев, намереваясь использовать его как ядро защитного барьера Лондона. Разумеется, они досконально изучили свойства и способы применения артефакта, а затем передали эти сведения Римону.
— Ли Цинвэй, полагаю, ты уже догадалась, но это не магический артефакт.
— Всё-таки шаманский инструмент?
— Да.
— Шаманский артефакт божественного ранга, сотворённый лично Платоном… Даже без статуса Семи Ковчегов это невероятное сокровище.
— Именно. В летописях сказано, что из девяти реликвий, приобретённых нашим кланом во время Войны с Богом Демонов, эта обошлась дороже всего.
Магические инструменты ранга божественных реликвий уже сами по себе считались бесценным достоянием, которое невозможно купить за простые деньги. Шаманские же артефакты относились к столь древним реликтам, что о принципах их работы сегодня не ведал почти никто. А уж шаманов, способных их создавать, в нынешнюю эпоху осталось куда меньше, чем ведьм.
— Но раз это инструмент шаманизма…
— Да. Мы не можем им воспользоваться, — горько усмехнувшись, подтвердила Роуз.
И добавила:
— По крайней мере до тех пор, пока не пройдём испытание заключённого внутри духа.
В отличие от магических предметов, напитанных волшебством, шаманские орудия использовали силу духов. Без прямого дозволения духа задействовать их в подавляющем большинстве случаев было попросту невозможно.
Это стало одной из ключевых причин, почему шаманы и Мастера Слова, безраздельно правившие Золотым Веком, впоследствии были вытеснены ведьмами и жрецами.
— И если верить старой карге Сир, пробудить силу Семи Ковчегов не выйдет, пока мы хотя бы частично не завершим испытание духа.
— …Двойная печать, стало быть.
Ли Цинвэй задумчиво кивнула.
Если вспомнить слова Юджин о «пробуждении» Семи Ковчегов… Похоже, как и в случае со Скрипкой Глубокой Тьмы, на которой мог играть лишь Римон, у каждого артефакта имелись свои уникальные ограничения.
Или же только реликвии с подобными запретами вообще могли стать Ковчегами.
— И каково же испытание?
— Согласно записям, оно состоит из трёх этапов. Суть их в следующем…
Немного погодя.
Выслушав объяснение сути испытания духа, Ли Цинвэй озадаченно сощурилась:
— Звучит до смешного просто, но на деле кажется совершенно невыполнимым.
— С тех пор как резец был найден, лишь одному человеку удалось преодолеть хотя бы два этапа.
— Кому же?
— Микеланджело ди Лодовико Буонарроти Симони.
Услышав это имя, Ли Цинвэй помрачнела ещё сильнее.
Она перевела взгляд с обречённой Роуз на Римона, потиравшего виски, и уточнила:
— …Иными словами, даже Микеланджело — один из величайших ваятелей в истории человечества — не сумел полностью пройти испытание духа?
— Верно.
— И чтобы пробудить силу этого Ковчега, нам нужен скульптор ничуть не хуже, а то и превосходящий его?
— Если догадка Сир верна.
Теперь Ли Цинвэй прекрасно поняла, почему Римон окрестил резец куриной костью.
Будь он хоть реликвией Платона, хоть самим Ковчегом — без возможности использовать толку от него ноль.
Отдать Бригаде Освобождения нельзя. Использовать самим невозможно. Бросить столь ценную вещь тоже рука не поднимется — чистой воды куриная кость.
— Задачка не из лёгких.
— И не говори.
Пока они разочарованно вздыхали и качали головами, раздался невозмутимый, короткий голос:
— Вопрос. В чём конкретно заключается сложность?
— …Ты вообще слушала наш разговор?
— Слушала.
Будто отвечая неразумному дитяти, Айнша смерила Римона бесстрастным взглядом и продолжила:
— Решение очевидно. Найти великого скульптора. Незачем попусту мучиться.
— Это и ежу понятно. Вот только где прикажешь сию секунду отыскать гения исторического масштаба? — саркастично парировал Римон.
В ответ на его скептический выпад Айнша, ни на миллиметр не изменившись в лице, горделиво выпятила грудь:
— Если запамятовал, спешу напомнить. Я — Принцесса Белого Дракона.
— ……
Лицо Римона красноречиво вопрошало: «И что дальше?»
Ли Цинвэй непонимающе склонила голову, Роуз застыла в растерянности.
Столкнувшись с реакцией, бесконечно далёкой от ожидаемого триумфа, Айнша обиженно опустила плечи и уныло пробормотала:
— Вы все напрочь забыли, чем занимается Клан Белого Дракона. Шокирующее пренебрежение. Глубокое разочарование.
— …Ах.
— И правда…
Их словно озарило.
Среди кланов конгломерата Семи Драконов, деливших мировые богатства, именно Клан Белого Дракона держал в своих руках индустрию культуры и искусства.
Эта седовласая девчушка обладала прямым и косвенным влиянием на лучших творцов по всему земному шару.
— Предоставь это мне. Клянусь честью Клана Белого Дракона, я разыщу величайшего скульптора в мире.
Глядя на то, как Айнша с абсолютно каменным лицом раздаёт столь пафосные обещания, Римон невольно подумал:
«Быть сильнейшим пророком на планете и умудряться звучать настолько неубедительно — это тоже своего рода талант».