В прошлой жизни Пёнман иногда играл в хва-ту или карты с друзьями, родственниками и коллегами — просто ради компании. Но по-настоящему на деньги он играл впервые.
Раньше ставка была сто вон за очко, недавно они играли по схеме «три-пять-семь по тысяче». А Ко Судо теперь предлагал минимум тридцать тысяч за очко.
— Ого, слишком жирно. Давайте для начала по двадцать тысяч. Это и так вдвое больше вчерашнего.
Ко Судо презрительно дёрнул губой.
— Вчера так громко хорохорился. Что сегодня, сердечко сжалось?
— Господин Го-стоп, настоящий игрок сначала разминается, а потом повышает ставки. Верно, господин Рулетка?
Рулетка по-прежнему сидел с каменным лицом и ничего не сказал.
— Ладно! Тогда разогреемся по двадцать тысяч за очко! Ха-ха!
Сегодня Пёнман особенно старательно изображал напряжение.
То прикладывал ладонь к груди и растирал её, то сжимал и разжимал вспотевшие пальцы.
Честно говоря, кое-что изображать даже не приходилось. Это всё-таки подпольная игра, и двадцать тысяч вон за очко — не мелочь.
Хотелось поскорее выпить соджу и успокоить колотящееся сердце.
К счастью, китайский ресторан оказался быстрым: не успели они сыграть две партии, как принесли тансуюк. И, конечно, соджу.
Пёнман тут же налил полный бумажный стаканчик и выпил залпом, будто алкоголик.
Ко Судо заметил его нервозность и усмехнулся.
«Да-да, смейтесь. Чем сильнее вы меня недооцените, тем быстрее сами полезете в сеть».
Пускай Пёнман и нервничал, но человеку, который вёл сделки на десятки миллиардов, бояться ставки в двадцать тысяч было смешно.
У спектакля была другая цель.
— Айгу, да помедленнее! Ты соджу глушишь, как воду после жары. Хо-хо-хо!
Ко Судо смотрел на него и недоумевал.
Даже от законченного лоха странно ждать выпивки в такой игре, а этот будто специально решил напиться.
«Он что, пьяный стиль в го-стопе изображать будет?»
— Кха! Всё, теперь вам конец. Я выпил свой стакан удачи! Ха-ха-ха!
Пёнман сунул в рот кусок тансуюка.
Конечно, соус надо было вылить сразу на всё блюдо. У кого тут время каждый кусок макать?
— Сонбэ, положите им тансуюк в бумажные стаканчики. И сами ешьте.
Он сначала попытался соблазнить их горячей закуской, рассчитывая, что следом потянет и на соджу. Но оба даже не притронулись к еде и только сверлили глазами карты, которые уж точно съесть было нельзя.
— Господин Го-стоп, может, всё-таки стаканчик? Закуска хорошая.
На Рулетку надежды не было, поэтому Пёнман осторожно предложил выпить любителю алкоголя Ко Судо.
— Не надо. После вчерашнего соджу меня весь день пронесло. Сегодня пить не буду.
Пёнман едва не застонал.
Зря вчера использовал такое проклятие? Если всё продолжится так, операция провалится, а вместе с ней здесь останутся огромные деньги.
Третью партию он кое-как выиграл ровно с тремя очками.
— Да что ж такое. Видать, и сегодня удача вернётся только после двух бутылок. Давайте хоть кофе выпьем. Нормального, из дабана.
Оба всё это время смотрели, как он потягивает соджу, и на самом деле тоже терпели желание выпить.
Разве азартный игрок не любит выпивку? Просто сейчас на кону были деньги, поэтому они себя сдерживали.
Алкоголь нельзя, а кофе — пожалуйста. Кофеин даже помогает голове работать.
— Звонить никуда не надо. Скажи Дабан снаружи, она принесёт.
Ильсон вышел и заказал кофе у седоволосой девушки.
Когда закончилась ещё одна партия, Дабан вошла с подносом. На нём стояли три баночки — кофе, сухие сливки и сахар, — термос и чашки.
Она жевала жвачку, но говорила при этом совершенно свободно.
— Каждый называйте по порядку: кофе, сливки, сахар. Сколько ложек?
Ко Судо ответил первым:
— Мне два-два-два.
Рулетка тоже решил выпить.
— Два-ноль-один.
— А мне один-два-три, — заказал Пёнман.
Дабан разложила в чашки кофе, сливки и сахар по заказам.
Когда она потянулась к крышке термоса, Пёнман наугад схватил несколько десятитысячных купюр и протянул ей.
— За кофе.
Девушка улыбнулась и взяла деньги. В ту же секунду Пёнман перехватил термос и вскочил.
— Раз уж алкоголя вам налить не могу, позвольте хотя бы кофе заварить!
— Ха-ха-ха! Гендиректор у нас воспитанный. Пожалуй, на выходе ещё и на дорогу тебе чего-нибудь подкинуть надо! Ха-ха!
Ко Судо не мог не смеяться, наблюдая, как Пёнман аккуратно разливает горячую воду.
Ну надо же быть таким лохом.
Человек, который сегодня оставит здесь больше двадцати миллионов, будто уже пьян и вместо соджу разливает соперникам воду для кофе.
Рулетка тоже не заподозрил ничего.
Будучи профессиональным шулером, он внимательно следил за глазами и руками Пёнмана. Попытайся тот спрятать или заменить карту — Рулетка бы заметил.
Но Гендиректор вообще не делал ничего подозрительного.
Поэтому Рулетка решил, что вчера тому действительно просто безумно везло.
В первый день он по негласному правилу даже не применял приёмов. Новичку обычно дают приманку, позволяют разогреться, а потом снимают всё одним ударом.
Проиграет сегодня миллионов двадцать — и обязательно где-нибудь достанет ещё денег, чтобы вернуться и отыграться.
Рулетка собирался выпить кофе, которым угостил лох, а затем понемногу показать настоящее мастерство.
Разумеется, Пёнман отобрал термос у Дабан только ради проклятия.
Пока лил воду, он вложил его в чашки и мысленно произнёс:
«Всё, сегодня вам конец».
Все трое неторопливо выпили кофе и закурили.
Докурили — карты снова пошли по кругу. Первым ходил Ко Судо, следующим Пёнман.
В первый же ход Пёнман забрал картами-пи две лежавшие на столе карты — февраля и июня.
Сразу получил две карты, нужные для «годори».
Шанс собрать всю комбинацию был невелик, но как минимум он уже мешал соперникам собрать её самим.
— Ух ты, с самого начала тревога по годори. Осторожнее надо быть!
Ко Судо шумел так, будто всё плохо, хотя на самом деле не волновался.
Он отпил кофе и обменялся взглядом с Рулеткой: пора начинать всерьёз.
Рулетка перевернул верхнюю карту — восьмёрка-животное.
Именно та, что нужна Пёнману для годори.
Пёнман невольно задержал взгляд на лежавшей на столе восьмёрке.
— Айгу, ну что поделать? Не заберу — потом один за всё расплачиваться буду.
Ко Судо намеренно поддразнивая его, накрыл восьмёрку-животное восьмёркой-гван и перевернул следующую карту.
Она оказалась наполовину чёрной, наполовину белой.
Восьмёрка-пи.
— Твою мать, опять обделался! Мне теперь вообще нельзя ничего есть, что ли? Блядь!
Ко Судо скривился точь-в-точь как человек с поносом. А Пёнман расцвёл.
— Спасибо! Вчера так щедро обделывались и сегодня не жалеете!
Восьмёркой-пи он забрал все восьмёрки, которые Ко Судо оставил на столе.
— Пи сюда!
Всего за два своих хода Пёнман собрал годори и получил очки. Игра только началась — тут без вариантов, надо идти дальше.
— Ну, поехали. Один го!
Соперники пока не были близки к победе, но и у Пёнмана карт было мало, поэтому следующие очки сразу не пришли.
Когда очередь снова дошла до него, он забрал лежавшую тройку-гван, затем открыл карту из колоды и с силой шлёпнул её на единицу-пи.
Шлёп!
На его карте был белый журавль.
— Есть!
К восьмёрке-гван, полученной вместе с годори, добавились тройка-гван и единица-гван. Три гвана — ещё три очка.
Неожиданно счёт снова вырос, и Пёнман радостно крикнул:
— Два го!
Ко Судо шумно засопел. Рулетка оставался с каменным лицом.
На четвёртом ходу из колоды подряд вышли две бонусные карты, и Пёнман набрал нужное количество пи.
Он закричал уже совсем возбуждённо:
— Идём дальше! Три-и-и го-о-о!
Ко Судо нахмурился и вытянул шею, осматривая карты на столе.
Рулетка сверлил глазами карты Пёнмана, его лицо и руки.
Оба всё ещё сидели под гванбак и пибак. Если не остановить три-го, платить придётся восьмикратный счёт.
Оба успели сделать по одному ходу, но ни очков не набрали, ни от гванбака с пибаком не избавились.
Пятый ход Пёнмана.
На столе лежала карта с хризантемой, которую он ждал с самого начала. Пёнман разом бросил на стол три карты из руки.
— Бомба! По одной пи с каждого!
Лицо Ко Судо сначала посерело, потом побелело. На шее Рулетки, откинувшегося на спинку стула и пытавшегося ровно дышать, вздулась жила.
Пёнман открыл следующую карту — снова «длинноносый» персонаж. Все три соответствующие карты собрались у него.
Он уже сделал три-го и вдобавок сыграл бомбу.
Не восьмикратный множитель. Шестнадцатикратный.
Но после бомбы карт в руке не осталось.
Теперь, как и предписывало само название игры, надо было решить: «го» или «стоп».
Ильсон, наблюдавший эту безумную партию, вытаращил глаза и зажал ладонью раскрытый рот. Кричать вслух он не смел, поэтому вопил про себя:
«Пёнман, стоп! Стоп! Прошу тебя, стоп!»
Ко Судо и Рулетка тоже уставились на губы Пёнмана. Если тот скажет «го», у них ещё останется шанс.
У него на руках вообще нет карт — можно не дать ему набрать новые очки или хотя бы уйти из-под пибака.
А если остановится сейчас — им конец.
Пёнман, раскрасневшийся то ли от алкоголя, то ли от возбуждения, довольно улыбнулся.
— Ну что, попробуем пьяный стиль? Пое-е-ехали. Четы-ы-ыре го-о-о!
Ильсон двумя руками зажал рот, из которого уже рвался крик «не-е-ет!». От волнения у него дрожали губы и подбородок.
Ко Судо закусил губу и потёр вспотевшие ладони. Рулетка сузил глаза и впился взглядом в Пёнмана.
Прошло ещё два круга — будто Пёнман и правда играл каким-то пьяным боевым стилем, — а оба соперника так и не вышли ни из гванбака, ни из пибака.
Ни одна нужная карта из колоды к ним не пришла.
А Пёнман тем временем собрал все пять гванов, получил «монтонгури» и дошёл до невероятного пятого «го».
Партия закончилась.
Ко Судо сидел с вытаращенными глазами, даже не моргая. Рулетка провёл ногтями по щеке, и его подбородок заметно дрожал.
В комнате стояла мёртвая тишина.
Ильсон всё ещё закрывал рот и, кажется, даже не дышал.
Такого он никогда не видел.
Перед Ко Судо и Рулеткой, которые обычно играли в го-стоп как машины, почти не осталось собранных карт.
А большая часть всех сорока восьми карт хва-ту аккуратными рядами лежала перед Пёнманом.