Взгляд Пёнмана дрогнул, пока он держал бутылку Absolut.
Если наложить проклятие и Юн Тхэсон скажет правду, после этого Пёнман уже никогда не сможет относиться к нему как прежде.
Поэтому возможностей было несколько, но рука каждый раз останавливалась.
«Нет. Ещё немного поговорим. Проклятие никуда не денется».
Он просто долил в оба стакана ещё водки и продолжил разговор.
Когда бутылка опустела примерно наполовину и Юн Тхэсон уже выглядел слегка пьяным, тот неожиданно окликнул:
— Эй, Хан Пёнман!
— Что, хён?
— Это я сделал.
— Что именно?
Пёнман не понял.
Он просто не мог представить, что речь пойдёт об этом.
— Я сообщил аудиторам на тебя.
Хмель мгновенно вышел из головы.
«Что? Вот же сукин сын».
Пёнман с трудом проглотил ругательство и переспросил, чтобы не ошибиться.
— Что вы сказали? Это вы донесли на меня аудиторам? Серьёзно? Зачем?
— Чтобы ты пришёл в себя. Ты слишком делаешь всё по-своему.
«Что это вообще значит?»
— Если я вас чем-то не устраивал, можно было просто сказать. Когда я отказывался слушать вас?
Юн Тхэсон усмехнулся.
— Давай говорить честно. Когда ты вообще меня слушал? Всегда делал по-своему.
«Неужели?.. Но…»
— Даже если так, зачем писать аудиторам? Что хорошего вам будет, если меня накажут? Из-за ответственности начальника и вам может прилететь.
Юн Тхэсон поморщился.
— Я не думал, что всё зайдёт настолько далеко. Хотел, чтобы они приехали один раз, нормально указали тебе, что ты делаешь неправильно, и ты немного остыл. Извини, Пёнман.
Пёнман сжал кулак.
Из живота поднялась такая ярость и обида, что тело задрожало.
Сколько он делал для Юн Тхэсона как для старшего?
Если бы Пёнман не вмешался, тот продолжал бы сидеть в Куми, где его игнорировала собственная команда, а потом из-за слабых результатов и провального лидерства был бы сослан в дочернюю компанию. Вскоре после этого сам написал бы заявление об уходе — такой была судьба Юн Тхэсона, известная Пёнману из прошлой жизни.
Пёнман специально привёл его в успешно работающий Пхохан, чтобы дать куда лучшую карьеру.
И вот благодарность.
Юн Тхэсон наклонился ближе к дрожавшему от гнева Пёнману.
— Если так обидно, ударь меня. Я виноват. Значит, заслужил.
Пёнману действительно хотелось вложить в кулак всю силу и врезать по этой ненавистной физиономии.
Пусть хоть умрёт.
Но он не мог.
Вместо кулака вылетел голос, полный горечи.
— Я столько для вас сделал. Как вы вообще смогли поступить со мной так?
То ли алкоголь развязал язык, то ли Юн Тхэсон уже не хотел скрывать.
— Хотел немного сбить с тебя спесь. Ты с самого начала был невероятным. Лазурный дракон Gyeongbuk, фабрика легенд, потом ещё и гражданский герой. Но сейчас ты всё равно мой подчинённый. Я начальник филиала. А ты меня игнорировал.
Пёнману было больно слышать это.
Раз уж разговор дошёл до такого, он тоже сказал то, что долго держал при себе.
— Я вас не игнорировал. Это вы сами так воспринимали. Я ни разу не унижал вас. Даже когда вы говорили откровенную ерунду, при сотрудниках я молчал и кивал. Я терпел недовольство, потому что хотел сохранить ваш авторитет начальника филиала.
Юн Тхэсон бессильно опустил голову.
— Да. Я жалкий человек. Наверное, поэтому и ревновал, и завидовал тебе.
Пёнман больше не хотел ни слушать, ни говорить.
— Давайте заканчивать. Если останусь пить дальше, мой кулак правда может сорваться.
— Не надо. Иди первым. Я ещё выпью и потом дойду пешком.
Выпустив наружу слова, которые долго держал внутри, Юн Тхэсон хотел заглушить беспорядок в голове алкоголем.
— Пока пусть об этом знаем только мы двое. Команде рассказывать смысла нет.
Даже сейчас Пёнман по-глупому продолжал защищать Юн Тхэсона.
Если сотрудники узнают, филиал моментально развалится по дисциплине. Подчинённые начнут открыто спорить с начальником, а кто-нибудь и вовсе перестанет его признавать.
Поэтому Пёнман предложил сохранить всё между ними.
Может, наблюдать, как Юн Тхэсон получает заслуженное презрение, было бы приятно.
Но потом именно Пёнману пришлось бы снова чинить последствия.
Ради предателя ему больше ничего делать не хотелось.
— Хорошо. Понял. Иди.
Юн Тхэсон даже не посмотрел ему вслед. Просто поднял стакан и выпил.
Пёнман выходил из кафе так, будто к ногам привязали гири.
Выкормил тигрёнка, получил топором по ноге от того, кому доверял, — всё сразу.
Он открыл дверь тёмного кафе и вышел наружу.
На вечернем небе висела половина луны. Убывающая? Половина, будто разорванное пополам сердце Пёнмана.
Увидев её, он впервые отчётливо подумал: надо уходить из Пхохана.
Оставаться здесь рядом с человеком, который его предал, не хотелось.
Пёнман не ударил Юн Тхэсона и даже не проклял.
Но это не означало прощения.
Если кадровый комитет назначит наказание тяжелее ожидаемого, неизвестно, что Пёнман потом сделает с Юн Тхэсоном.
Тёплых чувств не осталось вообще.
Продолжать работать в Пхохане рядом с ним теперь казалось бессмысленно.
Даже если это отклонит жизнь от прежней траектории, уйти от Юн Тхэсона будет правильнее.
15 октября, четверг.
Двенадцатый этаж штаб-квартиры CheilJedang. В представительской переговорной начинается кадровый комитет по делу младшего менеджера Хан Пёнмана.
Посреди комнаты стоял длинный массивный стол, будто настоящий хозяин помещения. На нём через равные промежутки поставили бутылки воды и бумажные стаканы.
В центре сидел вице-президент Ю Сончу, директор по продажам. Именно он обладал высшим голосом на этом заседании и фактически играл роль судьи.
Справа от него находились руководители дивизиона дискаунтеров и Сеульского бизнес-дивизиона. Напротив — руководители HR и аудиторской группы.
У экрана готовился к докладу Пак Юнсан.
Вице-президент Ю спросил у руководителя HR:
— Сегодня проверяемый должен прийти?
— Да. Хан Пёнман не подписал отказ от присутствия. Мы уточнили — сказал, что придёт лично.
Ю Сончу посмотрел на настенные часы.
Без двух минут два.
— И где он? Уже время.
— Может, начнём? Возможно, передумал и не придёт.
— Да я бы на его месте тоже постеснялся явиться. Начина…
В этот момент дверь открылась.
Пёнман в чёрном костюме и тёмно-синем галстуке уверенно вошёл внутрь.
— Здравствуйте. Хан Пёнман.
Ю Сончу недовольно уставился на него.
— Опоздал и ещё такой гордый?
— Я? Вовсе нет. Ровно два часа. Просто перенервничал и зашёл в туалет, поэтому не пришёл раньше. Но я не опоздал.
Вице-президент нахмурился.
Ему не нравилось, что обычный сотрудник так свободно огрызается человеку его уровня.
К тому же сегодня этот сотрудник здесь почти как обвиняемый, а Ю Сончу — судья.
— Чего стоите? Быстро начинайте!
Пак Юнсан, уже успевший расслабиться, когда Пёнман не появлялся, прикусил губу и раскрыл документы.
— Да. Тогда начинаем заседание кадрового комитета по делу младшего менеджера Хан Пёнмана из Пхоханского филиала.
Он коротко посмотрел на севшего Пёнмана и продолжил:
— В апреле 1998 года Хан Пёнман добился перечисления владельцем Daeseong Trading Сон Хоёлем трёх миллионов вон на корпоративный счёт с отражением как прочего дохода. Сон Хоёль выражает сильное недовольство, однако аудиторская группа установила: ранее он получил неправомерную выгоду через бывшего начальника филиала Пак Чонпхаля, а Хан Пёнман взыскал её обратно.
Пёнман внимательно слушал и кивнул.
Это не обещанное «молодец», но оттенок примерно тот же.
Ю Сончу, напротив, поморщился.
— Так он правильно сделал! Зачем тогда вообще комитет собрали?
Пак Юнсан не стушевался.
— У Хан Пёнмана шесть пунктов для рассмотрения. По трём миллионам Сон Хоёля, по нашему выводу, нарушения нет. Но остальные пункты проблемные.
— Понял. Дальше быстрее.
Пак Юнсан поспешил ко второму.
— 11 мая 1998 года младший менеджер Хан Пёнман участвовал в I-mokhoe, организованном генеральным директором Park Plus Пак Чхольсу, клиентом Пхоханского филиала. I-mokhoe — гольф-встречи компаний-поставщиков Park Plus. При участии он получил от Пак Чхольсу льготу на расходы в размере сорока тысяч вон.
Ю Сончу, явно ожидавший чего-то серьёзного, скривился.
— Ты шутишь? Сорок тысяч вон от клиента? И это вы называете угощением?
Пёнман тут же вмешался:
— Я вообще не собирался принимать никакой льготы. Пак Чхольсу заранее сказал кассе распределить членскую скидку поровну между всеми участниками. Я сам не знал и думал, что оплатил полную сумму.
Ю Сончу резко посмотрел на вмешавшегося сотрудника.
В суде обвиняемый не должен перебивать процесс когда захочет.
— Младший менеджер Хан! Сидите молча. Есть что сказать — сначала получите слово.
— Да. Понял.
Пак Юнсан, которого до этого несколько раз одёрнули, быстро достал следующую карту.
— В тот же день Хан Пёнман участвовал в игре на деньги со ставкой пятьсот тысяч вон за удар. Хотя утверждает, что денег не получил, сам факт выглядит проблемным.
— Что?! Пятьсот тысяч за удар?!
Ю Сончу настолько удивился, что на секунду забыл ругаться.
Пёнман, уже раздражённый, снова вмешался.
— Младший менеджер Пак, почему вы так раздуваете? Проигрывавший человек настоял, чтобы на последней, восемнадцатой лунке назвать ставку пятьсот тысяч. Но денег я не получил. Как это можно подавать как постоянную игру по пятьсот тысяч за удар?
Только что ему велели получать слово, а он опять перебил.
Ю Сончу взорвался:
— Да почему ответчик всё время вмешивается?! Не можете сидеть спокойно?
«Какой ещё ответчик?»
От этого слова Пёнман разозлился сильнее.
— Почему я ответчик? Тогда кто истец? Я стою здесь потому, что неизвестный человек оклеветал меня и из-за этого на меня устроили аудит.
Теперь Хан Пёнман не просто огрызался — он цеплялся к одному слову вице-президента и открыто спорил.
Ю Сончу ткнул в него пальцем.
— Эй, младший менеджер Хан! Из-за тебя заседание вообще не движется.
Для Пёнмана должность вице-президента не была чем-то священным. Он и председателю Сону говорил всё, что считал нужным.
— А мне что, молча слушать, как аудиторы вместо фактов раздувают формулировки, чтобы навесить на меня чужую вину?
Пёнман повысил голос, объясняя, почему вмешивается.
А вот Пак Юнсан, услышав прямое обвинение в раздувании, занервничал.