Ку Ильсон попытался покончить с собой, когда решил, что присвоение денег компании раскрыто, но чудом остался жив.
Отец, узнав про очередной проигрыш, отрёкся от сына и ушёл.
А жена, с которой Ильсон поженился в прошлом году, сидела рядом, плакала и только что призналась, что беременна.
Ильсон почти злился на Пёнмана и Чхон Манбэ за то, что они его спасли.
Но виноват во всём был он сам, поэтому стыда и благодарности оказалось куда больше злости.
— И перед менеджером стыдно, и перед Пёнманом. Когда он у меня OJT проходил, я ему такие слова говорил… а теперь сам вот такой позор показываю. Мёнхва, прости. Я потому и решил умереть.
Он снова извинился, заплакал и опрокинул соджу.
Горький вкус подходил его жизни слишком хорошо.
— Кха-а-а…
Пёнман дождался, пока он поставит рюмку.
— Что произошло? Просто всё проиграли?
— Не только. Я ещё у ростовщиков занимал. Потом долг как снежный ком раздуло.
— Если это квалифицируют как хищение, вас уволят. Пока знают только менеджер и я. Нужно как можно быстрее закрыть расхождение — тогда есть шанс, что всё пройдёт мимо официального расследования.
Ильсон не поднимал головы.
— Будь у меня такие деньги, зачем бы я пытался сдохнуть?
Да, это Пёнман и так понимал.
У Ильсона денег нет. После сегодняшней сцены стало ясно, что и отец не даст.
Кто тогда?
— Отец, похоже, не поможет. А мать?
— Лучше уж я в тюрьму пойду. У мамы денег нет, а скажи ей такое — ещё свалится с сердцем.
У самого Ильсона пусто. Родители помочь не могут.
Остаётся семья жены?
— Нуна, а у ваших родителей, может…
Мёнхва перебила:
— Сколько ты вообще украл?
Вот какой вопрос надо было задать первым.
В суматохе никто даже не уточнил точную сумму.
Пёнман тоже посмотрел на Ильсона.
Тот тихо ответил:
— Около тридцати миллионов.
Значит, кроме уже увиденных налоговых корректировок, были и другие расхождения.
Мёнхва выдохнула так тяжело, будто под ней провалился пол.
— У моей семьи таких денег тоже нет. С января он зарплату не отдавал, я уже и так каждый месяц просила у родителей понемногу, чтобы на жизнь хватало…
— А ростовщикам сколько должны?
— Вот эти тридцать миллионов — и есть долг ростовщикам. Основной долг был всего несколько миллионов…
Пёнман налил себе соджу.
«Что делать?»
Самый простой путь — плюнуть на Нама, доложить группе поддержки как есть и передать всё внутреннему аудиту.
Другой вариант — продать собственные акции и помочь Ильсону.
Тридцать миллионов он собрать мог.
Но отдавать человеку деньги, которые, скорее всего, никогда не вернутся, Пёнману совершенно не хотелось.
В этой жизни он собирался жить хорошо.
А для этого нужны деньги. Много денег.
Он только-только накопил первый капитал и не собирался сейчас разбивать его ради чужой глупости.
В этот момент Мёнхва, то ли опьянев от одной рюмки, то ли окончательно сорвавшись, снова заплакала.
Она медленно гладила нижнюю часть живота.
— Х-х-х… Господи, за что мне такая жизнь! На кого я надеялась, когда тебя зачала? Бедный наш малыш!
При слове «малыш» три головы одновременно повернулись к ней.
Нам и Пёнман были уверены, что у Ильсона детей нет.
Что это значит?
Ильсон моргал так же растерянно. Судя по лицу, он тоже ничего не знал.
— Мёнхва… ты беременна?
— Да! Х-х-х… И зачем только я забеременела?! Муж теперь в тюрьму сядет, а как я одна ребёнка растить буду?!
На лице Ильсона на миг вспыхнули одновременно шок и радость.
Потом он снова опустил голову, а слёзы потекли одна за другой.
У Пёнмана тоже защипало глаза.
«Это что, дешёвая семейная мелодрама? Такое правда в жизни бывает?»
Нам не выдержал.
— Мёнхва, я постараюсь хотя бы найти немного денег на ребёнка. Вы главное успокойтесь и берегите малыша.
Добрый Нам решил взяться ещё и за благотворительность.
— Менеджер… спасибо. Дайте мне, пожалуйста, вашу визитку.
Даже плача, Мёнхва визитку забрала.
И правильно. Деньги сейчас занять почти негде, а тут человек сам пообещал помочь. Ради ребёнка за такую возможность надо держаться.
Пёнман стиснул зубы, сжал обе руки в кулаки и решительно посмотрел на Нама.
— Менеджер, дайте мне несколько дней.
— Пёнман, для чего?
— Не докладывайте наверх.
Нам запрокинул голову и тяжело вздохнул, будто жизнь уже закончилась.
— Фух… Несколько дней что-то изменят?
Пёнман поймал его взгляд.
— Я попробую найти выход. В понедельник скажу результат.
Сегодня двадцать седьмое июля. День уже закончился почти полностью, а следующий понедельник — первое августа.
Несколько дней подождать Нам мог.
Он бессильно кивнул.
На следующий день в обед Пёнман пошёл с Ильсоном в Ildeung Restaurant и заказал кимчиччигэ.
Пока еду готовили, Пёнман расстелил в углу комнаты одеяло и достал карты хватху.
— Думаешь, сейчас потренируешься — и внезапно играть научишься?
— Давайте один раз. Считайте, что плохую удачу сбрасываем.
Отказать Пёнману Ильсон не мог.
Они сыграли одну партию в го-стоп. Ильсон дважды получил «ссору», а Пёнман закончил с пятнадцатью очками и выиграл.
— Да что такое? Ты реально хорошо играешь или это мне так не прёт?
— Ха-ха. Как бы там ни было, сегодня мне везёт. Доедаем и едем.
— Ну так пусть и там тебе так же карта идёт.
Они поели рис с кимчиччигэ и вернулись к компании.
В час дня сели в Kia Pride Ильсона.
В салоне всё ещё пахло гарью от растопочной брикетки.
К счастью, Ильсон поставил её в металлическую банку из-под масла, поэтому лишь немного подпалился коврик перед пассажирским сиденьем. Машина почти не пострадала.
— Старший, ростовщикам надо вернуть тридцать миллионов, а разница по корректировкам — двадцать три, верно?
— Да.
— То есть личный долг — тридцать миллионов, а денег компании не хватает на двадцать три?
Пёнман ещё раз уточнил цифры.
Вчерашние «тридцать миллионов» означали не сумму хищения, а долг ростовщикам.
Чтобы закрыть всё полностью, требовалось уже пятьдесят три миллиона вон.
— Да говорю же! И перестань повторять «хищение, хищение». У вора тоже совесть есть, знаешь ли.
Вчера Ильсон был почти мёртвым, но после обещания Пёнмана помочь хотя бы снова начал разговаривать.
— Хорошо. Поехали.
Он сидел сгорбившись, почти навалившись грудью на руль.
— Пёнман… точно всё нормально? Не хочу и тебя за собой утянуть.
— Вы же видели, как я в прошлый раз играл. Проиграли в карты — картами и отобьём.
— Я тоже так думал. Поэтому и оказался в этом дерьме.
Пёнман решил пойти в тот самый подпольный дом, где Ильсон проиграл деньги, и выиграть сумму обратно.
Сам Ильсон хватался за эту идею как за последнюю соломинку, но нервничал: Пёнман ведь не профессиональный шулер. Не станет ли после этого нищим ещё и он?
Только Пёнман рассчитывал не на своё мастерство в го-стоп.
У него была способность, о которой никто не знал.
Ещё ночью он придумал проклятие, которое поможет выигрывать за карточным столом.
Оставалось понять, как наложить его на соперника.
Проклятия Пёнмана не срабатывали просто от желания. И одной фразы заклинания тоже недостаточно.
Через двадцать минут Pride остановился у восточнотэгусского филиала Shilla Chain.
Как и прежде, Ильсон повёл Пёнмана на склад.
Только уличного столика и Ко Судо там не было. Вместо них по складу без дела шатались несколько огромных мужиков, похожих на медведей.
— О, Куппин! Давно не виделись. Сегодня денежного мешка привёл?
Куппин было прозвищем Ильсона за карточным столом.
— Здорово. Все внутри?
— Ага. Наверняка ещё не начали. Заходи быстрее.
Двое мужчин оттащили от стены несколько коробок.
За ними обнаружилась узкая коричневая металлическая дверь, в которую едва протиснулся бы один человек.
Тот, кто назвал Ильсона Куппином, постучал.
Тук-тук!
— Гости пришли!
Изнутри открыли.
За дверью была лестница вниз. Они спустились, прошли коротким коридором и увидели ещё одну дверь.
За ней оказался совсем другой мир.
Не склад, а почти караоке.
Свет был ярче, но вдоль коридора тянулись отдельные комнаты, как в норэбане.
За стойкой в одиночестве сидела девушка с необычными для Тэгу серыми волосами и громко жевала жвачку.
Пёнман вежливо кивнул ей. Не потому, что заинтересовался — профессиональная привычка продажника.
— Здравствуйте. Классная причёска.
Девушка слегка улыбнулась.
Ильсон спросил:
— Где го-стоп?
— Третья комната. Кофе будете?
— Не надо.
Пёнман помахал ей рукой и пошёл за Ильсоном.
В комнате с цифрой «3» сидел Ко Судо и читал газету.
Там действительно стояли телевизор, караоке-машина и микрофоны.
Пёнман вспомнил вывеску норэбана «Ночь Силла» в подвале этого здания.
Похоже, днём, когда караоке не работало, помещение превращали в подпольный игорный дом.
— О, Куппин! Давно тебя не было. Я уже боялся, что пошёл деньги искать и помер по дороге.
Ко Судо шутил, но Ильсон, действительно недавно пытавшийся умереть, пошёл пятнами.
— Хватит. Сегодня вместо меня играет этот парень. Нормально?
— А-а, так это тот новенький, который в прошлый раз отыграл у нас деньги Куппина?
Пёнман специально изобразил наивного юнца и вежливо поклонился.
— Ха-ха, здравствуйте. Старший сказал, что много проиграл, вот я и пришёл за него отомстить.
Щенок не знает, что тигров надо бояться.
Молодой парень один раз случайно выиграл в дешёвой партии по тысяче вон за очко, которой Ильсона заманивали обратно, и теперь пришёл с улыбкой, ничего не понимая.
— Ха-ха-ха! Ставки у нас сейчас подросли. Потянешь?
— Сколько за очко?
— Десять тысяч.
Ильсон ещё по дороге предупредил его, но Пёнман всё равно округлил глаза, изображая шок.
Впрочем, притворство было не стопроцентным.
Десять тысяч вон за одно очко — для самого Пёнмана тоже огромная ставка.
Он всю жизнь играл в го-стоп разве что для дружеского развлечения.
Когда ещё ему доводилось садиться за стол по десять тысяч за очко?