«Дело не в псионике.
И не в благодарности, долге или предначертании судьбы.
Все это не имело никакого значения.
Просто как женщина.
Она желала мужчину, которого полюбила».
Римон слегка приподнял бровь, глядя на то, с каким невозмутимым спокойствием Майя произносит столь нелепые речи.
Затем он снова тяжело вздохнул:
— Госпожа, это заблуждение.
— Ты так считаешь?
— Именно.
Его ответ женщине, которая только что открыла ему сердце, прозвучал предельно твердо — едва ли не жестоко.
Римон заявил прямо: Майя вовсе не испытывала к нему искренней симпатии, она лишь пала жертвой иллюзии.
— Как вам известно, госпожа, драконья псионика обладает эффектом резонанса.
— Это мне и без тебя известно.
— Ваша чистая кровь дракона среагировала на мою драконью псионику, поэтому рядом со мной вы ощущали неизъяснимый покой.
— И это я тоже прекрасно понимаю.
— К тому же, когда вам было дурно, только я оставался подле вас, и потому все ваше внимание сосредоточилось на мне...
— Ты прав, все началось именно тогда.
— ...Вы попросту спутали эти ощущения с любовью, госпожа.
— Твои слова безусловно логичны.
— ...
Римон замолчал.
Его доводы, казалось, возымели действие. Майя даже охотно кивала.
Однако чем дольше он говорил, тем сильнее его одолевало смутное беспокойство.
И следующие слова Майи подтвердили, что интуиция его не подвела.
— Ну и какая разница?
Словно услышав нелепейшую шутку, с привычной циничной усмешкой, в которой теперь сквозило странное веселье, Майя насмешливо произнесла:
— Ты утверждаешь, что мои чувства — лишь морок, потому что родились из драконьей псионики.
— Да.
— Тогда какая причина сделала бы их настоящими?
— В каком смысле?
— Если бы я увлеклась тобой, восхищаясь твоей силой, внешностью или характером — это тоже считалось бы заблуждением?
— ...
— Выходит, истинная любовь — это когда тебя влечет к первому встречному, о чьем лице, способностях и душе ты не знаешь ровным счетом ничего?
— Ну, это...
— Если такова «настоящая любовь», то мне она даром не нужна.
Майя холодно отчеканила, глядя на опешившего Римона:
— Любовь сама по себе с самого начала не более чем великая иллюзия.
Люди часто твердят о возвышенности любви. Но на деле это всего лишь морок. Игра гормонов, призванная вызвать влечение к противоположному полу ради продолжения рода и поддержания союза. Именно поэтому даже самые пылкие возлюбленные или супруги охладевают друг к другу, едва этот гормональный угар рассеивается.
Потому она никогда не верила в сказки об «истинной любви» и ничего подобного не ждала.
Римон опешил от столь циничных рассуждений, исходивших от нее одновременно как от лекаря и исследователя.
— Если вы так считаете, зачем же тогда признаетесь мне?
— Люди предаются азартным играм и принимают дурман, прекрасно зная, что это губит их жизни. Здесь то же самое.
— ...Вы сейчас на полном серьезе сравнили любовь с наркотиками?
— И то, и другое одинаково затуманивает рассудок.
Будь это настоящий яд или иной стимул, дарующий низменное наслаждение — даже афродизиак или наркотик во сто крат сильнее амброзии, — она бы справилась с ним.
Но то, что дал ей Римон, было бескорыстной добротой, ласковым теплом и избавлением от мучительной боли.
Для Майи, влачившей дни в одиночестве и непрестанных страданиях с момента гибели Карры, это обернулось непреодолимой, гибельной отравой.
Они провели бок о бок всего десять дней.
Но теперь она не могла помыслить своей жизни без него.
— Я уже пристрастилась к тебе.
Направленность иная, но...
Любовь была сродни мести.
Одержимость другим человеком. То, как она преображает тебя изнутри, стоит ей пустить корни. Желание, чтобы его взор принадлежал лишь тебе, стремление изменить его под себя. И то, как она лишает способности мыслить здраво, заставляя смириться с любыми потерями ради него одного.
Точно безумец, ослепленный жаждой возмездия и несущийся к собственной погибели.
Осознавая, что этот морок — чистейший яд, но будучи не в силах отринуть его, женщина произнесла с горькой усмешкой:
— И потому я оказалась так сломлена.
Ее разум твердил: это всего лишь иллюзия, которая способна растаять в любой миг.
И все же оттолкнуть ее она не могла.
Нет, даже рассудок нашептывал: если это чувство можно насытить прямо сейчас, пускай даже на короткое мгновение, — какая разница?
Этот безумный гормональный шквал превратил ее в глупицу.
Произнеся это с язвительным смешком, Майя наконец взглянула прямо в глаза Римону и подвела итог:
— Так что возьми на себя ответственность за то, что погубил меня.
— ...Вы с такой легкостью говорите столь смущающие вещи.
— Это целиком твоя вина.
«Вини себя за то, что погубил меня», — читалось в ее взгляде.
Римон тяжело вздохнул, видя, как Майя парирует каждый упрек, даже глазом не моргнув:
— Госпожа, любовь бывает разной. Люди поразительно часто путают человеческую симпатию с романтическим влечением к мужчине.
Словно желая доказать это, Римон внезапно подался вперед.
Он приблизил свое лицо так близко, что их носы едва не соприкоснулись, и уверенно произнес:
— Вот, поглядите. Если бы я действительно нравился вам как мужчина, то даже сейчас вы бы совершенно естественно...
— ...
— Хм. А вы краснеете.
Римон онемел.
Ее тонкие ресницы задрожали.
Зрачки дрогнули, а бледные щеки тронул едва заметный румянец.
Эта неприкрытая перемена, столь чуждая ее привычному цинизму, наглядно показала, насколько в корне он заблуждался.
— И долго ты собираешься вот так стоять?
— ...Неужели я и правда нравлюсь вам?
— У тебя уши только для красоты? Или ты нарочно пытаешься отбить у меня всякое желание?
Смутилась ли она? Или разозлилась?
Майя слегка отвернула голову, избегая его взгляда, и отрезала с колючей резкостью.
Лишь тогда Римон неловко отстранился, почесывая щеку с крайне озадаченным видом.
Уж лучше бы она пыталась взять его силой.
Даже Римон не мог легкомысленно отмахнуться от столь обескураживающего признания — признания в том, что она вовсе не желала этого, но все равно пала.
— Я искренне благодарен вам за ваши чувства. Но, как я уже говорил, у меня есть невеста.
Его ответ оставался неколебим, верный его принципам.
— «Невеста» означает лишь то, что вы еще не связаны узами брака по закону.
— Дело не в законе. Дело в приличиях и верности слову.
— ...Как это на тебя похоже.
Медленно.
Она опустила голову.
Ее рука была без перчатки. Точнее, взгляд ее упал на запястье, где остался след договора — десять белых гирь без самих весов.
Майя внезапно спросила:
— Если бы я воспользовалась этой силой, чтобы приказать тебе, сумел бы ты сохранить свое благородство?
Это был осколок прежнего договора.
Во время схватки с Римоном, чтобы хоть на миг замедлить ее яростные атаки, он израсходовал последнюю гирю.
Разумеется, срок договора уже истек, а со смертью Германа их изначальный уговор и вовсе утратил силу.
Однако та самая гиря никуда не делась, ожидая применения.
И теперь, когда самих весов не существовало, этот след обладал абсолютной принудительной властью, избавленной от угрозы отдачи.
— Ну, тогда мне пришлось бы несладко, — Римон снова почесал щеку.
Эти весы были порождены его собственной силой. Противиться их принуждению — все равно что собственноручно затягивать удавку на своей шее.
— Однако я не переживаю.
— ...Почему же?
— Вы не из тех, кто опустится до подобного, госпожа.
Он говорил так беспечно, словно этот вопрос вовсе не стоил выеденного яйца, и Майя коротко смерила его суровым взглядом.
Затем она прикрыла глаза.
— В конце концов, ты играешь со мной до самого края.
— Не поймите превратно. Это был искренний комплимент.
— Это и называется игрой, — сухо огрызнулась она.
Затем Майя скользнула взглядом в дальний угол больничной палаты и небрежно бросила:
— Ты ведь согласна со мной, Ли Цинвэй?
— ...Попалась.
В то же мгновение в углу палаты дрогнула тень, и из нее, словно ступая из небытия, возникла Ли Цинвэй.
Ни Римон, ни Майя ни капли не удивились. Они восприняли ее появление так естественно, будто знали о ее присутствии с самого начала.
— Как ты догадалась?
— Будь я на твоем месте, я бы тоже не оставила меня наедине с ним, пока у меня в руках эта гиря.
— Справедливое замечание.
Что бы предприняла Ли Цинвэй, вздумай Майя выкинуть что-нибудь опасное с этой гирей?
Даже понимая, что ее намерения раскрыты, Ли Цинвэй лишь мягко улыбнулась.
Майя же холодно произнесла:
— На сей раз я закрою глаза на твою дерзость. Но помни: второго шанса не будет.
— Не слишком ли сурово по отношению к благодетельнице, спасшей твой клан?
— Хм. Скажи спасибо и за это, — фыркнула Майя, смерив Ли Цинвэй леденящим взором. — Единственная причина, по которой я не разорвала тебя в клочья на месте — это память о той самой услуге.
— Какая несказанная удача.
Ее колкие слова сквозили неприкрытой жаждой крови, пусть даже обращены были к спасительнице.
Однако Ли Цинвэй лишь тихо рассмеялась.
Всего лишь за то, что она устранила одного Монарха вместо нее, Майя закрыла глаза на восьмую драконью псионику Римона. Уже за это ей стоило быть признательной.
— И все же не расслабляйся. Твоя жизнь сейчас подобна пламени свечи на ветру, Ли Цинвэй.
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно нахмурился Римон.
— Сегодня с границы поступило срочное донесение.
— С границы? — Ли Цинвэй тоже склонила голову набок.
Даже при обширной шпионской сети «Левиафана», Бразилия оставалась вотчиной Клана Зелёного Дракона. Уследить за каждой мелочью здесь было невозможно, поэтому вести с далеких рубежей достигли Майи первыми.
— Некий отряд вырвался из дождевых лесов Амазонки, прорвал пограничные заслоны и покинул пределы Бразилии.
— Ошметки Гильдии Леса?
— Если бы это было так, вам бы крупно повезло. Но я сильно сомневаюсь.
Отрезав всякую ложную надежду, Майя произнесла это без тени сомнений.
Затем, словно предвкушая реакцию Ли Цинвэй, она с язвительным прищуром раскрыла главную причину, по которой это донесение привлекло ее внимание:
— Все они были светловолосыми белокожими мужчинами, вооруженными огнестрельным оружием.
В то же мгновение улыбка сошла с лица Ли Цинвэй.
Голосом, непривычно напряженным для нее, она спросила:
— ...Через какую границу они ушли?
Ответ на этот вопрос был очевиден.
У тех, кто бежал из необъятной Бразилии в Южной Америке, имелось всего три пути:
Через Тихий океан.
Через Атлантику.
Или...
— На север.
Через Море Чёрного Дракона — территорию, некогда бывшую Центральной Америкой до Войны Меча и Драконов — прямиком в Северную Америку.
А элитный отряд, базирующийся в Северной Америке и состоящий исключительно из светловолосых белых людей, во всем мире существовал лишь один.
— ...Что ты только что сказал?
Сквозь непроходимые джунгли.
Через границу Бразилии.
По бурным водам Моря Чёрного Дракона.
Многие дни без сна и передышки, безостановочно преодолевая континент.
Быть может, именно поэтому он был покрыт дорожной пылью, в изодранной одежде и всклокоченном виде.
И все же, даже не смыв с себя грязь, белокурый мужчина средних лет пал на колени перед своей венценосной принцессой.
Глава дома Рокфеллеров, мастер ранга вассала Клана Золотого Дракона.
Ханс Д. Рокфеллер дрожащим от волнения голосом доложил о том, что сумел разузнать:
— Мы обнаружили восьмую драконью псионику.