Кха.
Он умирал.
Въелся ли яд в самые кости или же его внутренности были раздавлены всмятку — разобрать он уже не мог.
Впрочем, в этом и не было нужды.
Он в любом случае расстанется с жизнью прямо здесь, и этот факт он принял с безмятежной покорностью судьбе.
— Какое жалкое зрелище вы являете собой, господин скульптор.
Именно поэтому, даже услышав этот знакомый, но пробирающий до костей ледяной голос, он не вздрогнул.
— Достойный конец для неблагодарного предателя.
Привалившись спиной к тонкому молодому деревцу, только что пробившемуся из земли, он медленно поднял голову.
Взглянув на человека, возвышавшегося перед ним подобно мрачному жнецу, он выдавил слабую улыбку:
— Ты ведь тоже так считаешь, Римон?
Юноша с футляром для скрипки за спиной.
Римон неотрывно смотрел на Германа, чья левая половина тела была изувечена до неузнаваемости.
В действительности такой исход был вполне закономерен.
Прошло всего несколько дней с тех пор, как он стал Игроком.
Даже с помощью Диего, старавшегося прокачать его как можно быстрее, преодолеть планку тридцатого уровня было бы для него верхом удачи.
Вдобавок ко всему здесь неистовствовала и была перебита тысяча великанов, а следом Майя подверглась драконизации, извергая ядовитые миазмы и яростно сходясь в битве с Римоном.
Это было настоящее бедствие, от одних лишь отголосков которого погибли бы даже высокоуровневые Игроки.
Герман, едва ступивший на стезю Игрока, никоим образом не мог остаться невредимым.
Сам факт того, что в нём ещё теплилась жизнь, граничил с чудом.
Некоторое время Римон молча разглядывал Германа, чья нить жизни держалась лишь на псионической жизненной силе, затопившей все джунгли.
Затем он заговорил, резко нарушив тишину:
— Я хочу задать тебе один последний вопрос.
— Я уже сказал, почему предал тебя.
— Нет, дело не в этом. Я просто не могу понять, почему ты сдался.
— ...Тебе интересно именно это?
— Да.
Римон коротко кивнул.
Его взгляд, подёрнутый глубокой тенью, устремился на Германа:
— Будь я на твоём месте, я бы ни за что не сдался.
Разница заключалась лишь в инструменте — меч или резец, но Римон, как и Герман, достиг абсолютной вершины в своём ремесле.
Именно поэтому он мог понять.
Понять безумную, всепоглощающую одержимость скульптурой.
Но он не мог постичь иного: почему эту страсть бросили на полпути?
Окажись Римон в положении Германа, он ни за что и ни при каких обстоятельствах не стал бы заимствовать силу Созвездия.
Пусть на это ушли бы годы.
Десятилетия.
Даже если бы ему было суждено умереть, так и не достигнув цели.
Он стремился бы к совершенству собственными руками, полагаясь лишь на свои способности.
Почему же тот так легко отступился и опёрся на чужую звёздную силу?
Заметив этот вопрос в глазах Римона, Герман горько усмехнулся:
— Из-за тебя, Римон.
— В чём же моя вина?
— Ты ни в чём не виноват. Просто твой талант заставил меня почувствовать себя ничтожеством.
Когда он только начинал обучать его ваянию, Герман искренне ликовал.
Он радовался, что сможет отплатить Римону за оказанную милость.
И что искусство скульптуры, которое, как он думал, угаснет вместе с ним, перейдёт в руки такого гения, как Римон.
Он считал это благословением небес.
Но когда Римон овладел скульптурой за считанные дни...
Радость сменилась грызущей тревогой.
Ослепительный талант Римона.
Его мастерство, возраставшее не по дням, а по часам.
Всё это породило в нём панический страх и безумное желание сотворить идеальную скульптуру раньше, чем это сделает Римон.
— ...Так ты пошёл на всё это из зависти ко мне?
— Вроде того.
Римон нахмурился, не скрывая недоумения.
Герман лишь глухо рассмеялся, глядя на него снизу вверх:
— Я всегда презирал пустой титул величайшего скульптора мира, но мысль о том, что я окажусь неспособен создать то самое идеальное творение, была для меня невыносима.
Если оглянуться назад, знаки появились задолго до этого.
Ещё до того, как он стал учить его ваянию.
Герман чувствовал себя Сальери, застывшим в благоговении перед гением Моцарта.
Сам будучи гением, он был обречён на вечное второе место лишь потому, что родился в одну эпоху с Моцартом — проклятие вечного неудачника.
Иными словами, в глубине души он с самого начала видел в Римоне не благодетеля и не ученика, а соперника.
Он лишь искусно притворялся, что это не так.
Но в конечном счёте не сумел совладать с алчностью художника.
— И потому я предал тебя и заключил контракт с Созвездием. Чтобы создать совершенное изваяние, пусть даже ценой заимствования системных навыков.
— Совершенное изваяние...
Без гнева.
Без разочарования.
С абсолютно бесстрастным лицом Римон негромко повторил эти слова.
А затем внезапно спросил:
— И как, ты доволен плодами своего предательства?
Герман ответил без малейшего колебания:
— Нет. Это была худшая ошибка в моей жизни.
И дело было не в том, что Диего потерпел поражение.
И не в том, что он сам стоял на пороге смерти.
И не в отчаянии перед приближающимся концом.
Герман горько пожалел о своём выборе в ту самую секунду, как стал Игроком.
— Я осознал это лишь тогда, когда пустил в ход навык Созвездия. Эта сила не даётся даром.
Мощь Созвездия поражала воображение.
Стоило активировать навык...
Как руки сами пришли в движение, безукоризненно завершая ту самую идеальную статую, над которой он тщетно бился столько времени.
Но именно это и повергло Германа в бездну отчаяния.
— Без сомнения, эту скульптуру высек я, но она не была моей.
Будь он посредственным ваятелем.
Или хотя бы заурядным ремесленником...
Он мог бы тешить себя иллюзиями, что его мастерство выросло, находя убогое утешение вопреки мукам совести за сделку.
Но он был лучшим скульптором эпохи, посвятившим искусству каждую крупицу своего бытия.
И потому он понимал.
Творение создаёт мастер, какими бы инструментами он ни пользовался — зубилом, резцом или молотом.
Но с той минуты, как он уповал на навык, автором становилось Созвездие, а сам он низводился до роли бездушного инструмента.
Едва осознав это...
Герман отчаянно попытался творить без помощи Системы.
Но это оказалось невозможно.
Стоило ему только задумать образ, как навык [Звёздный скульптор] активировался сам собой, разворачивая перед мысленным взором перечень доступных для создания изваяний.
Даже держать резец без применения навыка стало непривычно и неуклюже; он больше не мог ваять сам.
— Тогда до меня и дошло. В обмен на контракт я утратил всё, что взращивал целую жизнь.
Отточенную технику.
Неиссякаемый источник вдохновения.
Всё то, что зовут талантом.
Принеся это в жертву, он понял, что перестал быть скульптором, превратившись в Игрока-скульптора.
Герман впал в отчаяние.
И даже при всём этом он сумел преодолеть лишь вторую стадию испытания.
К третьей он не мог даже подступиться.
— Диего твердил мне, чтобы я не вешал нос. Говорил, что стоит поднять уровень и развить навык, как я играючи пройду третью стадию.
— Что ж, типичное мышление Игроков.
— Но для меня это звучало как собачья чушь.
Герман издал полный самоиронии смешок.
Повысить уровень и стать сильнее?
Это означало, что его искусство никогда не шагнёт вперёд без монотонного гринда уровней.
К тому же сотый уровень был абсолютным пределом.
Иными словами, ступив на путь Игрока, он лишился малейшего пространства для роста и всякого потенциала.
Конечно, для большинства людей это сошло бы за манну небесную.
Без изнурительного труда.
Невзирая на отсутствие таланта или бедственность положения.
Достаточно зачищать Подземелья, чтобы без труда грести лопатой силу, навыки, богатство и славу.
Бесталанным и обездоленным это казалось высшей справедливостью — утопией, где успех гарантирован каждому.
Но было ли так на самом деле?
Если контракты с Созвездиями действительно справедливы, почему у Созвездий есть ранги?
И почему подавляющее большинство Игроков прозябает на низких уровнях, в то время как избранные получают уникальные чит-навыки и взмывают на недосягаемую высоту?
Впрочем, будь эта Система хоть трижды справедливой, ему было плевать.
Герману даром не сдалась подобная «справедливость».
— Какой прок в богатстве и славе, если они добыты марионетками и статуями, которые за тебя сотворил кто-то другой?
Скульптура как простое средство.
Будь его целью лишь злато и почести...
Не имело бы значения, украл ты чужое или скопировал.
Но для него, любившего ваяние до безумия и предавшего благодетеля ради искусства, подобное существование было невыносимой пыткой.
— Так вот почему ты не сбежал? Решил свести счёты с жизнью?
— Нет. Я просто не видел больше причин жить.
Даже когда Римон сцепился с Диего.
Даже когда Майя обратилась драконом.
Герман оставался на месте и безучастно смотрел.
Он улыбнулся.
Даже сейчас в нём пылало желание увековечить эту схватку и это божественное исполнение в камне.
И от горечи при виде бесчисленных шаблонных образцов, всплывавших перед глазами по велению Системы, его губы перед ликом смерти кривились в пустой улыбке, в которой не было ни капли страха.
— Напоследок, если это не покажется верхом бесстыдства... могу я обратиться с последней просьбой?
— Нет. Даже не начинай.
— ...
— Я не настолько добр, чтобы исполнять желания предателей, — отрезал Римон.
А затем сухо добавил:
— Но техникой твоей я воспользуюсь сполна.
Человек оступился.
Но искусство неповинно.
И ради собственных целей Римон продолжит пускать в ход приёмы Германа.
Опешив от столь холодной отповеди, Герман издал сиплый смешок и тихо пробормотал:
— Будь осторожен.
Слишком ничтожно для извинений.
Слишком мало, чтобы искупить вину.
Но это было единственное, что он ещё мог сделать.
— Диего обмолвился... что в Бригаде Освобождения есть чудовища совершенно иного порядка, чем он сам.
Было ли дело в том, что он держал в руках один из Семи Ковчегов?
Или таково было вознаграждение за предательство?
Лишь после заключения контракта с Созвездием Диего ненароком сболтнул эту тайну.
Критически важный секрет Бригады Освобождения, поразивший даже его, погрязшего в раскаянии.
Герман выдавливал слова через силу:
— Двое Монархов, сдерживающих врагов внутри Бригады Освобождения...
Это было чистой случайностью.
Пусть он и владел одним из Семи Ковчегов, он не был высокоуровневым Игроком, не говоря уже о статусе Призрака.
И прошло всего несколько дней.
Ограничения обета молчания, наложенного на рядовых офицеров, едва успели закрепиться, что и позволило ему сделать это признание.
— И по мере того, как они собирают Семь Ковчегов, их мощь возрастает по экспоненте... они становятся неизмеримо сильнее...
То ли он не мог до конца преодолеть сковывающий язык запрет, то ли силы окончательно оставили его.
Чувствуя, как с каждым словом угасает огонёк его жизни, Герман выдавил остатки дыхания:
— Семь Ковчегов, которыми они уже завладели... их два... Молот и...
Тук.
Голова Германа бессильно поникла.
Словно он цеплялся за остатки сознания лишь ради того, чтобы успеть поведать об этом.
Помолчав немного над остывающим телом Германа, Римон подобрал платиновый резец, всё ещё зажатый в мёртвых пальцах.
И негромко бросил:
— Нужно было раньше воспитать себе ученика, дурак.
Впрочем, это было не так-то просто.
У него самого когда-то было много учеников.
И всё же лишь семеро смогли стать Мастерами Меча.
Половину из них он сразил собственной рукой, остальные же угасли на его глазах.
Несмотря на своё трансцендентное мастерство, он, как и Герман, не сумел передать его в полной мере.
Именно из-за этой общей горькой участи Римон дал Герману шанс и принялся постигать его ремесло.
Но в конце концов Герман растратил этот шанс впустую.
Римон не испытывал разочарования.
Люди склонны меняться.
И в череде непрестанных перемен они рано или поздно переступают запретную черту.
Для Германа роковым триггером стала встреча с Римоном.
И оттого в душе неизбежно всплывал вопрос:
«Сколь долго я сам смогу оставаться неизменным?»
Демон Меча, грезивший об идеальном мире, но вырезавший десятую часть человечества.
Святой Меча, всем сердцем любивший покой, но раздувший страшнейшую войну в истории.
Цветок Меча, добросердечная патриотка, безжалостно рубившая бриттов и лишившая жизни Короля Меча во благо своего народа.
Призрак Меча, отдавшийся во власть чёрной магии, будучи не в силах вынести увядание и смерть жены и детей.
Вспоминая тех некогда почитаемых наставников и любимых учеников, что пали в пучину порчи и были сражены его клинком, переживший бесчисленные эпохи Мастер Меча беззвучно прошептал себе:
«Или же... я изменился уже давно?»