— Неужели я похож на того, кто станет намеренно отталкивать людей лишь из страха пораниться?
— В этом мире никто не проходит свой путь без шрамов. А те, кто ранит окружающих одним лишь своим присутствием — тем более.
Принцесса Клана Зелёного Дракона, уставшая от того, как её собственный яд губит всё живое вокруг, привыкла держать каждого на расстоянии вытянутой руки за ледяной стеной цинизма и едких насмешек. Глядя на Мастера Меча, который неизменно отшучивался и встречал невзгоды с невозмутимым сарказмом, Майя тихо произнесла:
— Ты несёшь в себе яд под названием время.
Человек, обретший бессмертие. Тот, чьё само существование словно приближает гибель смертных, находящихся рядом с ним. Она не могла даже представить, сколько смертей близких людей ему довелось увидеть на своём веку, сколько людской зависти и глухой ненависти пришлось вынести. Но одно она чувствовала с пугающей ясностью.
— Вот почему ты никогда не идёшь на компромиссы, когда захватывают заложников.
— ...
— Если наша доведённая до абсолюта жажда мести — лишь щит, попытка защитить себя от боли, то твоя беспощадность в подобных ситуациях вызвана тем, что это твоя единственная истинная уязвимость.
Он был из тех, кто лишь пренебрежительно усмехнётся и отмахнётся от любых козней, направленных лично против него. Но стоило пострадать кому-то из его окружения по его вине, стоило погибнуть невинному — и он обрушивал свой гнев без тени пощады. Достаточно вспомнить, что произошло после гибели Ю На-гён: он захватил в заложники президента целой страны ради кровного воздаяния и обнажил клинок против самого Бесконечного Монарха.
Одно это наглядно демонстрировало, насколько глубоко Римон дорожил теми немногими, кого подпустил к себе, и как остро реагировал на любую угрозу их жизням. Но какой бы силой он ни обладал, сколько бы возмездий ни совершил, он не мог защитить абсолютно каждого в одиночку. Именно поэтому он установил непреложное, высеченное в камне правило — никогда не уступать шантажистам. И разнёс славу об этом правиле по всему миру, стремясь уберечь знакомых от удара и одновременно держа их как можно дальше от себя.
— Теперь я всё понимаю. Разница лишь в способах и глубине, но в конечном счёте ты, точно так же как и я, предпочёл отталкивать окружающих и остаться в полном одиночестве.
Кто-то видел в нём непобедимого полубога, всегда выходящего сухим из воды и не ведающего страданий. Но Майя могла с уверенностью заявить об обратном. Не существует неуязвимых тел. А неуязвимое сердце — не более чем красивая иллюзия. Недаром почти половина из тринадцати Мастеров Меча за всю историю в конце концов лишились рассудка и утопили мир в крови, лишь подтверждая эту горькую истину. Даже те, кто перешагнул грань человеческой природы и шагнул в вечность... Нет, именно потому, что они обрели вечность, они оказались неспособны вынести груз душевных ран, копившихся столетиями.
Римон ничем от них не отличался. Напротив, прожив дольше любого другого Мастера Меча, он наверняка перенёс неизмеримо больше ударов судьбы. Он терпел и затягивал эти раны силой своей нечеловеческой воли, упрямо цепляясь за жизнь. Подобно легендарному клинку, закалявшемуся под бесчисленными ударами молота, он становился лишь твёрже после каждого испытания, пока его сердце окончательно не обратилось в сталь. Таким и был последний Мастер Меча — Римон Асфельдер.
Но это стальное сердце не было ни безупречным, ни гладким. Оно всё покрылось сколами, трещинами и грубыми шрамами, оставленными прошедшими эпохами. Настолько глубокими, что он предпочёл натянуть на себя личину бешеного пса-одиночки, сторонясь любых глубоких привязанностей.
— И лишь одного я никак не могу взять в толк: почему же ты не отталкиваешь меня?
Именно этого Майя искренне не понимала. Почему Римон, относившийся ко всем остальным с бритвенно-острой холодностью, ни разу не обнажил свой клинок против неё? Потому что она добросовестно отыгрывала роль хозяйки перед послушным рабом? Глупости. Будь это обычная формальная сделка, он не стал бы рисковать властью весов ради её спасения и уж тем более не преподнёс бы ей подобный подарок после того, как срок договора истёк.
— ...Довольно неловко слышать такое, когда сама рассуждаешь так, будто я несокрушимая вековая скала.
— Неужели всё дело в том, что натворил Демон Меча?
— ...
На краткое мгновение повисла тяжёлая пауза. Слишком короткая для отрицания и слишком затянувшаяся для согласия. Римон, попытавшийся было отшутиться с привычной легкомысленной ухмылкой, внезапно замолчал, плотно сжав губы. И эта несвойственная ему реакция — от человека, обычно не знавшего слова «смущение», — прозвучала красноречивее любых громких признаний.
— Вот оно что. Теперь мне ясно.
Она едва заметно кивнула. Окинув Римона потемневшим, ушедшим в глубокую тень взглядом, Майя с ледяной уверенностью произнесла:
— Ты чувствуешь передо мной сердечный долг.
Услышь её слова любой другой член Клана Чёрного Дракона или всей Ассоциации, он наверняка счёл бы их безумием. Римон Асфельдер — их заклятый враг, на чьём счету не одна жизнь предыдущих принцесс и бесчисленное множество убитых соклановцев. Чтобы такое чудовище испытывало перед ними вину? Скорее солнце взойдёт на западе.
Но Майя, никогда не забывавшая обид и помнившая о далёком прошлом больше любой другой принцессы, успела в какой-то мере понять, кем на самом деле был этот человек. Среди шрамов, испещривших его стальное сердце, часть несомненно была оставлена Кланом Семи Драконов — как и они хранили неизгладимые следы его клинка.
— Чувство вины?
— Ну, виной это вряд ли назовёшь.
Римон покачал головой, отвергая саму мысль о том, что он раскаивается за убийство её предшественниц или давних предков.
— Но если ты спрашиваешь, гложет ли меня некий долг совести... Да, отрицать это я не стану.
Будучи тем самым человеком, который когда-то продал за звонкую монету сведения о Клане Зелёного Дракона тем, кто обратился к нему за помощью, тем, кто указал Богу Меча путь к их тайной цитадели и тем самым обрёк на резню невинных женщин, стариков и младенцев, Римон без утайки признал её правоту.
— Это же чистое противоречие.
— Ты о том, что я не чувствую вины, но признаю долг?
— Нет. О том, что ты вообще считаешь подобное долгом.
— ...То есть ты хочешь сказать, что истребление половины твоего клана по моей вине — это так, пустяк?
— Именно так. Сущий пустяк.
Римон посмотрел на неё с искренним недоумением. Майя же ответила ему в своей привычной язвительно-пессимистичной манере:
— Мы враги тебе точно так же, как ты — враг нам.
— ...
Римон промолчал. В финальной Битве Драконов и Меча Император Меча, сражавшийся плечом к плечу с ним и Богом Меча против троих прародителей, встретил свой трагический конец. Поле боя тогда соткал Чёрный Дракон. Смертельную рану нанёс Золотой Дракон. Но окончательно оборвала дыхание Императора Меча именно ядовитая кровь Зелёного Дракона. В этом смысле Ассоциация Семи Драконов — и в особенности эти три клана — безусловно оставались для Римона заклятыми врагами, оборвавшими жизнь его учителя.
— Окажись мы на твоём месте, мы без малейших колебаний перебили бы всех отпрысков врага до седьмого колена, вырезав их семьи под корень.
— Знаю. Так бы вы и поступили.
— Тогда почему ты вообще сожалеешь об этом?
— Сожалею?..
С его губ сорвался тихий смешок. Римон прямо встретил колючий взгляд изумрудных глаз Майи и твёрдо произнёс:
— Давай проясним: я ни капли не жалею о том, что сразил твоих предков.
Окажись он снова в той эпохе, он поступил бы в точности так же. Тогда Ассоциация Семи Драконов была чудовищной сектой, стремившейся повергнуть весь мир в хаос. Их необходимо было уничтожить ради выживания человечества, а принцессы являлись её нерушимым стержнем.
— Долг, который я ощущаю, связан лишь с тем, что в эту бойню втянули тех, кто не должен был иметь к ней никакого отношения. Из-за меня пали невинные.
— ...Выходит, ты мучаешься угрызениями совести из-за того, что покарал врагов из мести?
— Точнее сказать, из-за того, что переступил грань дозволенного возмездия, — отрезал Римон.
Он не отрицал само право на месть. Более того, он искренне считал, что лично оборвать жизнь обидчика куда ближе к истинной справедливости, чем полагаться на дырявые законы и бессильно наблюдать, как убийцы и их родичи продолжают припеваючи жить в сытости и довольстве. Но именно поэтому он твёрдо верил: у возмездия есть черта, за которую ступать нельзя.
Жаждешь справедливости? Срази врага. Считаешь это недостаточным наказанием? Убей его с особой жестокостью. Или отними у него всё до нитки, погрузив в пучину отчаяния. Но превращать расправу над семьёй обидчика в инструмент расплаты — это прямое пересечение черты.
Конечно, найдутся те, кто заявит, будто вся родня виновна лишь по праву крови, и сочтёт истинным триумфом растерзать их на глазах у врага. Но в ту самую секунду, когда страдает невинный, это перестаёт быть возмездием. Это становится обыкновенным преступлением. И самое главное — расширяя границы мести подобным образом, ты ступаешь на путь, которому нет конца.
— Месть мало чем отличается от яда: она с поразительной лёгкостью губит тебя самого точно так же, как и твою цель.
Чем глубже затаённая обида, тем сильнее она разъедает твою собственную душу. И тем острее вспышка эйфории, когда долг наконец уплачен сполна. Однако именно поэтому вслед за триумфом неизбежно накатывает всепоглощающая пустота. Чем сильнее дурманил наркотик, тем горше и безнадёжнее ломка после того, как его действие сойдёт на нет.
— Это по-настоящему порочный наркотик.
И точно так же, как закоренелый наркоман, человек, отравленный жаждой возмездия, начинает отчаянно цепляться за него, лишь бы заглушить эту сосущую пустоту внутри. Сначала он карает самого врага. Затем добирается до его семьи. Следом под нож идут друзья, знакомые, дальние родственники. И если этого мало — под удар попадает любой, кто разделяет с ними национальность, религию, цвет кожи или пол. Любой, кого можно привязать хоть тончайшей нитью ассоциации, уничтожается без тени сомнения. В этом безумии больше нет логики. Это уже не восстановление справедливости, а слепая погоня за новой дозой упоения и иллюзорного удовлетворения. Прикрытая лицемерной маской благородного тёмного героя, вершащего «праведный суд».
— Ты ведь прекрасно знаешь, какая участь ждёт тех, кто подсел на эту отраву.
Она не могла не знать. Тот, кто был куда страшнее Римона. Демон Меча, утопивший в крови десятую часть всего человечества, без разбору выкашивая целые народы и организации лишь за косвенную связь со своими обидчиками, навеки остался самым кошмарным сном Ассоциации Семи Драконов.
«Так вот в чём дело...»
Лишь теперь до Майи наконец дошёл истинный смысл его поступков. В эпоху Героев Римон лично взрастил семерых Мастеров Меча. Это означало, что он вполне мог повести их всех за собой, устроив тотальную зачистку Ассоциации. Но он ни разу не заставил своих учеников обнажить клинки ради этой цели. Он лишь не мешал им вступать в бой, если их пути пересекались сами собой.
Всегда, неизменно, из века в век он противостоял Ассоциации в гордом одиночестве. Шёл в авангарде, оберегая этот хрупкий мир. Когда-то Майя считала это чудовищной гордыней или неутолимой яростью мстителя. Но то было глубочайшим заблуждением.
«Мы были его заклятыми противниками, но так и не стали его личными врагами».
Всё сходилось. По собственному кодексу Римона, его кровный долг за гибель Императора Меча был уплачен в тот самый миг, когда пали древние прародители-драконы. После этого он сражался с Ассоциацией лишь потому, что та несла прямую угрозу человечеству. И в этой бесконечной войне раз за разом ковались новые цепи ненависти. Римон молча нёс это бремя один, не желая втягивать учеников в порочный круг взаимного истребления. Даже зная, что не сможет выкорчевать их организацию под корень. Даже понимая, что спасённые им люди могут однажды вернуться с клинком за пазухой, ведомые жаждой мести. Точно так же он когда-то встал на пути Демона Меча, вырезавшего половину Клана Зелёного Дракона и рыскавшего по свету, чтобы добить жалкие остатки.
«Какой же нелепый, невозможный человек».
Майя невольно вздохнула про себя. В своём стремлении отталкивать всех и жить колючим ежом он безусловно походил на неё. Но их внутренние миры разделяла бездонная пропасть. Она, сломавшись после одной-единственной трагедии Карры, замкнулась в коконе цинизма, лишь бы больше не чувствовать боли. Он же, отталкивая людей ради их собственной защиты, сознательно принимал на себя всю ненависть и новые душевные раны, лишь бы не превратиться в мясника вроде Бога Меча. Разница между ними была как между небом и землёй.
Именно поэтому Майя произнесла это вслух, повинуясь внезапному порыву:
— Римон, у меня есть предложение.
— И какое же?
Ещё мгновение назад она терзалась сомнениями. Стоит ли вообще озвучивать эту мысль? Имеет ли она на это право? Но, перешагнув порог небытия и чудом вернувшись назад, она больше не желала тратить время на сожаления. А поняв, кто стоит перед ней, лишилась последних причин колебаться.
Майя негромко вымолвила:
— Стань моим женихом.
Даже услышав столь ошеломительное заявление, Римон не выказал особого потрясения. Он лишь привычным жестом почесал щёку.
— Если всё дело в продолжении рода, тебе больше незачем выбирать именно меня.
— Нет. Это должен быть только ты.
— ...Из-за восьмой драконьей псионики?
Римон тихо вздохнул. С той самой секунды, как она узнала, что внутри него дремлет восьмая драконья псионика, с помощью которой он исцелил её саму, подобного исхода следовало ожидать. Восьмая псионика оставалась заветной, вековой мечтой всей Ассоциации Семи Драконов. А для Майи она была единственным ключом к разрешению дилеммы всей её жизни. Он приготовил этот подарок, надеясь дать ей временное облегчение, но вполне логично, что она предпочла бы окончательное решение проблемы.
— Не только из-за неё.
Услышав её ответ, Римон неподдельно удивился:
— Только не говори, что ты вздумала расплатиться со мной собственным телом из благодарности? Или решила взять на себя ответственность за то, что я видел тебя нагой?
— Мне плевать на долги благодарности. И я не собираюсь разыгрывать эту глупую комедию.
— Тогда почему непременно я?
Зачем избирать своим спутником заклятого врага без всякой практической выгоды?
На этот недоумённый вопрос Майя ответила с абсолютной, обезоруживающей искренностью:
— Потому что ты мне понравился.