«Как странно», — невольно промелькнуло в его мыслях.
Глубокая.
Несокрушимая.
Яростная.
Бьющая через край жизненной силой.
Тонкая.
Мягкая.
Первозданно чистая.
Дело было не только в неописуемом ощущении, которое невозможно выразить словами. Даже после столетий противостояния Ассоциации Семи Драконов он впервые в жизни прикоснулся к истинной энергии псионики.
И от горькой иронии того, что в нем дремала та самая восьмая драконья псионика, которую кланы столь отчаянно и тщетно искали все эти века, сердце сжалось от сложной гаммы чувств.
Но уже в следующее мгновение Римон отбросил душевные метания.
Сейчас имело значение лишь одно: как применить эту силу, чтобы спасти Майю. Времени на праздные сантименты попросту не оставалось.
«Эта мощь...»
Подобно тому, как он пробуждал волю меча или направлял силу поглощенных звезд, Римон попытался обуздать псионический поток, однако почти сразу осознал очевидную истину:
«Я не могу свободно управлять ею».
Отчасти сказывалось то, что за бесконечные века эта энергия почти окаменела, превратившись в монолит. Но главная преграда крылась в самом центре его естества: там несокрушимой твердыней высилась Башня Меча.
Его Меч Убийцы Демонов и Драконов — основа и корень всего, чем он являлся.
Воля меча, всю жизнь отвергавшая и истреблявшая драконов, безжалостно давила и сковывала драконью псионику.
«А если применить Семьдесят Два Высших Искусства? Получится ли подчинить ее силой?»
Проблема усугублялась тем, что воля меча до некоторой степени срослась с псионикой. Словно могучее древнее дерево, пустившее корни в скалу, или колонна, возведенная на гранитном фундаменте: за долгие столетия воля меча окрепла именно на этой затвердевшей псионической почве.
Если сейчас безрассудно пробудить псионику, веками взращиваемый остов меча мог попросту рухнуть.
Но даже рискни он пойти на это, Майю было не спасти. Ее жизненный срок подошел к концу; залечить физические раны еще представлялось возможным, но даже самое восстанавливающее из Семидесяти Двух Искусств — Искусство Бессмертной Ци — не могло вернуть угасшую жизнь.
«Если Семьдесят Два Искусства бессильны...»
Придя к окончательному выводу, Римон разомкнул веки.
И посмотрел на стоявшую перед ним Ли Цинвэй.
Точнее, на футляр, который она благоговейно держала обеими руками.
— ...Ты принесла ее, заранее зная, что все к этому придет?
— Нет. Лишь на всякий случай.
— Предусмотрительна, как и всегда. Это мне в тебе и нравится.
Скривив губы в горькой усмешке, Римон осторожно опустил Майю на землю.
Затем щелкнул замками футляра.
То ли благодаря чарам Великой Ведьмы и Святой, то ли из-за природы одного из Семи Ковчегов, но в этой проклятой низине, где от смертоносного яда гнила сама земля, лишь Скрипка Глубокой Тьмы сохраняла свой безупречный, величественный облик.
Однако перед тем, как коснуться инструмента, Римон на миг замер.
Малейшее движение правой руки отзывалось невыносимой, раздирающей мукой.
Иного ожидать и не приходилось. Приняв на себя яростные удары Майи, он превратил свою правую руку в месиво: от кончиков пальцев до самого плеча кости были раздроблены, а связки и мышцы — разорваны в клочья. Обычный человек от одного только болевого шока давным-давно потерял бы сознание.
Браться за скрипку в таком состоянии было чистым безумием даже для него.
Но Римон не отдернул ладонь.
Хруст.
Стиснув зубы и подавив подступающую тьму, он двигался вперед, невзирая на скрежет ломаных костей.
Римон устроил корпус скрипки на правом плече и прижал его подбородком.
Вот только это оказалось пределом.
Даже обладая нечеловеческой стойкостью и абсолютным контролем над собственным телом, Римон не мог унять крупную дрожь в изувеченной правой руке.
Но в тот миг, когда он через силу попытался зафиксировать инструмент, из-за спины протянулась изящная девичья ладонь.
И мягко накрыла его пальцы.
— ...Княжна, это мой долг.
— Да. Это под силу лишь Герцогу Меча, и это то, что Герцог Меча обязан сделать.
Ли Цинвэй чуть кивнула, но ладони не убрала. Напротив, ее тонкая рука надежно зафиксировала скрипку.
— Но я все же твоя нареченная, пусть пока мы и не сыграли свадьбу. Муж и жена — одна плоть и единая душа. Я не смогу сыграть вместо тебя, но позволь мне хотя бы стать твоей опорой.
Хоть каждый вздох в этом ядовитом тумане причинял жестокую боль, она мягко улыбалась. Римон долгим, пристальным взглядом посмотрел на нее.
— Что ж. Тогда прошу тебя, помоги.
В конце концов Римон тихо усмехнулся.
Под хлещущими струями ливня.
Опираясь на Ли Цинвэй, державшую скрипку.
Перехватив смычок левой рукой вместо раздробленной правой.
Едва удерживая струны дрожащими пальцами... Со стороны это зрелище показалось бы верхом нелепости.
Увидь его Джулия Франке, учившая его скрипичному мастерству, она бы наверняка разразилась проклятиями, вопрошая, за кого он держит музыку, пытаясь играть в подобной позе.
Однако речь шла не о том, способен ли он сыграть.
Он был обязан это сделать.
И в то мгновение, когда Римон повел смычком сквозь стену дождя, скрипнув первым звуком...
Взззи-и-и-у...
Его пальцы перестали дрожать.
И в густой чаще джунглей зазвучала одинокая мелодия.
Скри-и-ип...
Скрипка на правом плече.
Смычок в левой руке вместо правой.
Сама по себе игра с переменой сторон была чистым абсурдом. Даже признанный виртуоз извлек бы в таком положении лишь какофонию фальшивых звуков. Тем более под сокрушительным напором тропического ливня.
Однако движения Римона не знали сомнений.
Для Мастера Меча смена ведущей руки не представляла трудности. Настоящая беда крылась в пальцах, лежавших на грифе.
Для скрипача рука на грифе — не просто подставка. Она прижимает струны, берет аккорды, заставляет инструмент петь вибрато и отсекает ноты щипками пиццикато, рождая глубокое, богатое звучание. Играть без действующей руки на грифе было все равно что пытаться ехать на велосипеде без колеса.
Ви-и-и-у-у...
И все же пальцы Римона двигались без малейшей заминки.
Не под гнетом проклятия, дремавшего в скрипке.
Исключительно благодаря его собственной несокрушимой воле, подчинившей боль и установившей абсолютный контроль над плотью.
Дзинь.
Не слушается указательный палец? Заменить его средним.
Кости раздроблены и лишены опоры? Намертво натянуть уцелевшие сухожилия и принудительно согнуть сустав.
Мышцы разорваны в клочья?
Не имеет значения.
Ради преодоления невозможного он и оттачивал искусство меча веками.
[СЕКРЕТНАЯ ТЕХНИКА МЕЧА УБИЙЦЫ ДЕМОНОВ И ДРАКОНОВ]
«Бесформенный меч невидим»
Он прибег к концепции Невидимого Меча — искусству управлять тончайшими нитями длиною в сотни шагов, рассекая врагов на расстоянии благодаря запредельной чувствительности.
Мышцы стали нитями.
Нервы обратились лезвиями.
Передавая микроскопические импульсы от плеча к самым кончикам пальцев, он продолжал извлекать из инструмента чистейшие звуки.
Сви-и-и-и...
Откликаясь ли на душу, без остатка вложенную в исполнение, древняя сила Семи Ковчегов внутри Скрипки Глубокой Тьмы пробудилась — и восьмая драконья псионика наконец пришла в движение.
Она не стала сопротивляться подавляющей мощи воли меча.
Подобно воде, сочащейся сквозь сомкнутые пальцы, или ветру, проникающему сквозь тюремную решетку, оттаявшая псионика нашла русло и беспрепятственно выскользнула из-под гнета клинка.
Разумеется, лишь ничтожная ее часть.
По сравнению со всем океаном драконьей силы это был всего лишь тонкий ручеек.
Но стоило этому ручейку вырваться наружу...
Гу-у-у-ум.
— ...!
Хрупкие плечи Ли Цинвэй мелко вздрогнули.
Ошеломляющий, грандиозный вихрь псионики вырвался из тела Римона.
И в этот миг чистейшая кровь дракона внутри нее срезонировала с его псионикой, обжигая внутренности неистовым жаром.
Это потрясло ее до глубины души.
И резонанс захлестнул не только Ли Цинвэй.
Тук.
Майя, неподвижно лежавшая на земле, которая, казалось, уже занесла ногу над порогом смерти...
Ее замирающее сердце и угасающая псионика вдруг забились вновь, в унисон с его мелодией.
Но то было лишь начало.
Скри-и-и-ип.
Гу-у-у-у-ум...
«Ах!..»
Смычок блистательно скользил, а пальцы срывали со струн чарующие звуки.
Воздух наполнился упоительной трелью.
Псионика колыхалась и менялась в такт музыке.
То нежная.
То спокойная и величавая.
То яростная и сокрушительная.
С каждым переходом тональности танцующая псионика Римона находила отклик в их собственных потоках, сливаясь в единое русло.
Мелодия направляла псионику, а псионика рождала мелодию.
Ощущая, как общий поток становится бездонно глубоким, Ли Цинвэй поняла:
Римон создавал музыкальную ткань прямо сейчас, на ходу подстраиваясь под пульсацию их сил и подчиняя их своей воле.
В эту секунду он играл вовсе не на скрипке.
Он играл на псионике Майи.
На псионике Ли Цинвэй.
Он играл на них самих.
Ви-и-и-у-у...
Тело Ли Цинвэй охватил жар.
По спине пробежали колючие мурашки, а дыхание перехватило.
Окутывая ее псионику...
Нежно оглаживая каждый ее потаенный уголок...
Горячо и властно вторгаясь в самую суть...
Его игра и заключенная в ней сила пробуждали сводящую с ума жажду.
Из-за унаследованной драконьей крови псионика ощущалась ничуть не менее остро, чем физическое тело, отчего голова шла кругом.
И пока это упоительное головокружение нарастало, силы Майи и Ли Цинвэй повиновались первобытному инстинкту: они жадно потянулись к рожденной им драконьей псионике, сливаясь с ней и ускоряя течение энергии.
Созидающая Гармония Единой Ци.
Легендарный феномен, при котором две разные псионики соединяются в неделимое целое и многократно усиливают друг друга.
Такое было под силу лишь мастерам телепатии Клана Черного Дракона или величайшим создателям боевых построений.
Однако сейчас меж ними свершился союз, о котором прежде не смела грезить даже Черная Драконья Княжна Ли Цинвэй.
Мелодия Римона достигла кульминации.
Гармония драконьих сил, нарастая с неистовой скоростью, пробила мыслимые пределы...
И мир вокруг преобразился.
Шурх...
[Что... что это такое?!]
Ю На-гён, переминавшаяся с лапки на лапку за границей ядовитого тумана, изумленно распахнула птичьи глаза.
Пока звучала скрипка Римона, исходившее от Майи облако отравы пошло рябью.
И прямо на глазах на выжженной, почерневшей земле, где от яда разлагался сам грунт, пробились первые зеленые ростки.
Но этим чудо не ограничилось.
Шелест...
Распускались дивные цветы.
Поднимались густые кустарники.
Ввысь устремлялись кроны могучих деревьев.
Смертоносный яд Майи, прежде суливший гибель всему живому, под влиянием величественного и тонкого псионического напева переродился в чистейшую энергию исцеления, вдыхая жизнь в каждый клочок изувеченной земли.
— Это же... псионика!..
— Боже правый...
И это исцеление не замкнулось в одной лишь поляне.
Тысячи бойцов Клана Зеленого Дракона, разбившиеся на поисковые отряды под началом Барбары и Арбеллы и прочесывавшие джунгли...
И все живые существа вокруг...
Все они замерли как вкопанные.
Забыв даже сделать вдох.
На бескрайних просторах Амазонки — на площади в пять с половиной миллионов квадратных километров — они воочию наблюдали великое чудо: бесчисленные жизни пробуждались от тлена, а любые недуги и раны затягивались сами собой.
— Это Царь Врачевания, Ядовитый Зеленый Дракон! Прародитель вернулся!
— Наш Владыка!..
Минутное оцепенение сменилось благоговейным порывом. Воины разом рухнули на колени, склоняя головы и захлебываясь слезами восторга.
Подобное чудо являлось миру лишь в эпоху мифического Царя Врачевания, бесчисленные эоны назад.
Трансцендентная псионика, накрывшая исполинский бассейн Амазонки, перешагнула любые границы, доступные смертным княжнам.
Она повергла весь клан в религиозный экстаз.
И пока тысячи людей рыдали в упоении, разлившаяся по джунглям псионика устремилась обратно к единой точке.
Следуя за затихающей мелодией.
Смешиваясь с плывущим по воздуху благоуханием.
Колоссальная жизненная сила, по капле собранная с каждого зверя, цветка и древа амазонских лесов, хлынула по псионическим каналам прямо в тело Майи.
И когда безграничная мощь без остатка вошла в ее сосуд...
Хруст.
Острые рога и кожистые крылья рассеялись без следа.
К бледному лицу прилил здоровый румянец.
Мертвенно-синие губы окрасились нежным розовым цветом.
Стук.
То ли от чудовищного истощения запасов псионики, то ли от ошеломительного послевкусия этой жаркой, неистовой гармонии, всколыхнувшей ее существо, но ноги Ли Цинвэй подогнулись.
Однако Римон успел подхватить ее своей уже полностью исцелившейся рукой, не дав упасть.
Он опустил взор.
Словно пробуждаясь от бесконечного кошмара, Майя слабо затрепетала длинными ресницами и приоткрыла глаза цвета темного изумруда.
Римон мягко улыбнулся ей:
— Сладкие ли сны тебе снились, госпожа?