Аннелиза сорвала цветок, её голос стал отстранённым и задумчивым:
— И всё же в процессе… Анс тоже изменился. Несмотря на то, что в тот год я провела с ним совсем немного времени, я почувствовала, что у него сформировалось чёткое видение, некая цель, к которой он стремился даже под тяжестью огромного давления.
— А потом, однажды.
Её голос внезапно похолодел — до костей пробирающий холод, совершенно не вяжущийся с образом вечно нежной и прекрасной леди.
— Однажды он сообщил мне, что покидает имперскую столицу.
Взгляд Аннелизы встретился с глазами Равенны; эмоции, переполнявшие её, были слишком сильны для Равенны.
— Анс… он не тратил лишних слов, — голос женщины едва слышно дрожал, а цветок в её руке на глазах увядал и умирал. — Но я чувствовала… он сдался, он потерял всякую надежду.
— Он был в глубокой скорби.
— В тот миг я всерьёз подумывала о том, не покончить ли с тобой, маленькая Циглер.
— Ты причинила боль моему сыну, и меня не интересовало, кто прав, а кто виноват — я лишь хотела выплеснуть свою ярость.
Некогда безмятежное цветочное поле словно превратилось в поле битвы, усеянное мечами; исходящая от неё враждебность и жажда убийства заставили тело Равенны одеревенеть.
— И всё же у меня нет права поддаваться таким порывам. Это был выбор Анса, и я не стану вмешиваться в его мысли, даже несмотря на то, что питаю к тебе сильную, всепоглощающую неприязнь.
— Я презираю то, что ты называешь себя его соратницей, но не протянула руку помощи, когда он больше всего в ней нуждался. Интересно, было бы всё иначе, если бы ты тогда стояла рядом с ним? Захотел бы он… сидеть здесь со мной сегодня?
— …Но как только я освободилась от оков ярости, — вздохнула Аннелиза, — я поняла, что винить тебя нелогично. Ты тоже была жертвой, хотя, на мой взгляд, боль, которую перенёс Анс, была куда страшнее.
Гнетущая аура рассеялась, словно её никогда и не было, и цветочное поле вновь стало таким же идиллическим, как в мечтах.
— Маленькая Циглер, ты думаешь, моё желание побыть с тобой наедине продиктовано потребностью критиковать, выплеснуть накопившееся в сердце? — мягко поинтересовалась Аннелиза.
— Я… Вы не похожи на такого человека, — нерешительно ответила Циглер.
Сжав кулаки, Равенна слегка задрожала и ответила хриплым голосом:
— Но если бы вы действительно так думали, я… я бы нашла в этом радость.
Аннелиза ободряюще улыбнулась:
— Похоже, ты многое пережила за это время, и это похвально. Это значит, что привязанность Анса не была совсем уж неуместной. Не бойся, маленькая Циглер, я здесь не для того, чтобы критиковать тебя.
— Напротив, я здесь… чтобы попросить тебя о помощи.
Равенна в недоумении посмотрела на Аннелизу:
— О… помощи?
— Увидев тебя, я поняла, что Анс использовал день рождения маленькой Серафины как способ приручить тебя, не так ли?
Равенна, похоже, уловила намёк Аннелизы, опустила голову и тихо ответила:
— Я была лишь случайностью.
— Случайностью? Нет такого понятия, как случайность, маленькая Циглер.
Аннелиза покачала головой:
— Анс искренне обожает Серафину, глубоко. Для её дня рождения, дня такой важности, он организовал множество приготовлений, стремясь к совершенству, не допуская ни единого изъяна.
— И всё же в такой день он решил использовать его как средство приручить тебя, омрачить такой чистый день изъянами — как это может быть случайностью?
— Вы хотите сказать, что Ансель заботится…
На полуслове Равенна внезапно замолчала.
Даже при такой любви, при такой привязанности к Серафине, Ансель решил использовать её день рождения, чтобы приручить меня, пусть даже это было случайностью.
Это значит, что Ансель заботится обо мне, ценит меня? Нет… нет, это, это он…
— Это доказательство того, что он… может использовать даже это чувство, — пробормотала Равенна.
— Это неосознанная эксплуатация, — поправила её Аннелиза. — В глазах Анса это не считается эксплуатацией, как ты и сказала — случайность, но на самом деле… это эксплуатация.
— Он уже готов жертвовать собственными чувствами ради сделки, и это стало инстинктом, воспринимается как нечто само собой разумеющееся.
Тело Равенны начало непрерывно дрожать.
Перед ней предстало ещё одно, более весомое, неопровержимое доказательство.
Ансель Гидрал, будущий представитель божественного вида — что могло потребовать от него такой жертвы? Что могло заставить его пойти на неё? Это казалось невозможным.
И всё же реальность была такова, вплоть до того, что… эта эксплуатация, эта жертва стали привычкой Анселя, его… инстинктом.
Настолько укоренившимся, что он даже не осознавал, чем жертвует, просто принимая это как должное.
Чтобы выработать такой инстинкт, какие выборы, какие жертвы пришлось сделать Анселю?
Может быть, задолго до встречи с ней он уже был таким?
— Угх… Ах!
Желудок Равенны судорожно сжался. Если это так… то, как сказала Аннелиза, в тот момент, когда Ансель решил разорвать с ней связи, сколько же… сколько же боли он вынес?
— Маленькая Циглер.
Аннелиза придержала Равенну за плечи, её голос был мягким шёпотом:
— Я делюсь этим не для того, чтобы обременять тебя чувством вины перед Ансом, и не для того, чтобы просить о новой преданности, ибо такое раскаяние не породит верности, а я полагаю, что твою преданность не так-то просто купить.
— Я лишь хочу, чтобы ты знала… о трудностях, которые перенёс Анс, и о том, что он нуждается в чьей-то помощи.
— Я и Мел жаждем взять на себя эту ношу, но Анс скрывает от нас свои беды, оставляя нас наблюдать, бессильными.
— Если ты действительно его спутница, та, кто понимает его положение… даже если твоя преданность ему колеблется, даже если в твоих глазах есть вещи важнее, чем он.
Взгляд Аннелизы пронзил глаза Равенны, она произнесла каждое слово с тяжестью:
— Я тоже надеюсь, что ты сможешь помочь ему, чтобы предотвратить его дальнейшее падение в эту бездну.
— Это моя мольба к тебе, как от матери.
Отворачиваясь, она встретилась взглядом с бесконечным простором цветочного моря, и с образом нежного юношеского лица, всплывающим в её памяти, она печально прошептала:
— Как же я жажду вновь увидеть, как он одарит меня искренней улыбкой.
— Хотя бы раз.