Смерть, смерть, смерть, смерть.
Отчаяние, видимое невооружённым глазом, едва не сломило Серафину.
— Почему…
Дрожащая девушка брела по глубокому снегу; холод, пробирающий до костей, был ничем по сравнению с отчаянием, расползающимся из самой глубины её души.
Она смотрела на оба конца дороги: разбросанные ледяные трупы безмолвно повествовали о великом ужасе и безысходности последних трёх дней.
— Почему, почему вы не остались дома… зачем вы выбежали наружу?
Серафина шла вперёд, словно в забытьи. Эти статуи, покрытые инеем, с застывшими выражениями лиц, казались произведениями искусства, подаренными миру богом смерти, идеальными творениями, высеченными самим повелителем отчаяния.
Посмотрите: надежда, страх, жажда жизни, поиск спасения в последние мгновения перед тем, как жизнь сковал мороз, выражение твёрдой веры в избавление — и контраст с конечным исходом… как иронично.
Те глаза, уже хрупкие, как стекло, и покрытые кристаллами льда, отражали особняк, который жители Красного Мороза считали святым местом, отражали единственного человека в этом безмолвном мире.
Серафина больше не могла выносить этот ужас. С детства и до сих пор, даже в смертельно опасных ситуациях, она никогда не чувствовала ни капли страха. То, что она ощущала сейчас, было не гневом, а… ужасом.
Ей было страшно. Она не знала, чего именно боится, но безмолвная интуиция и тишина души заставили Серафину впасть в транс… от чего-то, от чего её зубы начали стучать.
Она не знала, что это, но для Серафины, которая безмерно доверяла своей интуиции, этого чувства было достаточно, чтобы внушить страх.
— Нет… так не должно быть… Ансель, Ансель!
Движимая этим страхом, Серафина начала кричать, словно безумная, развернулась и побежала к особняку:
— Почему здесь так много мертвецов! Что, чёрт возьми, происходит!
Но юноша, который дарил ей покой и счастье последние три дня, не появился. У дверей показалась её сестра, с которой она почти не общалась в последние дни.
Марлина, облачённая в тяжёлое чёрное платье, с распущенными белоснежными волосами, выглядела ослепительно. Чёрное перо, приколотое к волосам, придавало девушке, которая ещё недавно была простой деревенской жительницей, невыразимую загадочность и благородство.
Она вышла из особняка с бесстрастным лицом, проходя мимо ледяных изваяний, словно не замечая этих несчастных, погибших в надежде и отчаянии.
Марлина спокойно вышла на улицу, встав плечом к плечу с сестрой. Серафина была обращена лицом к особняку, а Марлина оглядывала улицу.
— Намного меньше, чем ожидалось.
Её бормотание заставило Серафину почувствовать, будто она провалилась в ледяную пещеру.
— Это хорошо, я смогу доложить мистеру Анселю.
Марлина, которая лишь мельком взглянула на ледяные трупы вокруг особняка, спокойно развернулась и направилась обратно, словно утром пересчитывала опавшие листья.
— Марлина!!!
Юная волчица взревела и схватила сестру за воротник:
— Что ты только что сказала! Ты понимаешь, что говоришь!
Марлина, чьё тело слегка приподнялось над землёй, с безразличием посмотрела на разъярённую юную волчицу. Отчуждённость и холод в её глазах заставили Серафину разозлиться и расстроиться ещё больше.
Её сестра… когда она стала такой?
Когда она начала считать жизни этих простых людей ничем? И когда, увидев такую сцену, она не только осталась равнодушной, но даже сказала, что «это хорошо» — что хуже, чем у зверя?
Серафина уставилась на Марлину с нескрываемым гневом, пытаясь заставить сестру, сбившуюся с пути, показать хоть каплю раскаяния.
Но она ничего не увидела.
Да, Серафина ничего не увидела в глазах Марлины. Эта некогда слабая сестра, которая была беспомощна всякий раз, когда Серафина закатывала истерику, лишь безразлично отреагировала на её гнев.
— Мар…
— Серафина.
Марлина внезапно прервала её.
— Ты злишься?
Серафина на секунду остолбенела, а затем взревела:
— Видя тебя такой, как я могу не злиться!
— Нет, ты просто прячешься.
Марлине было всё равно, что её тело всё сильнее отрывается от земли. Она безразлично произнесла голосом, холодным, как этот безмолвный мир:
— Ты прячешься, прячешь свою панику и страх. Ты всегда такая: используешь жестокую и грубую манеру поведения, чтобы все вокруг думали, будто ты бесстрашна и никогда не теряешься.
— Жалкая, — усмехнулась она.
— Ты… о чём ты! О чём ты, чёрт возьми, говоришь, Марлина!
Голос Серафины невольно стал громче, даже немного охрип. Она крепко схватила Марлину за воротник, сначала взревела, а затем, с мольбой в голосе, словно собираясь упасть перед ней, слабо произнесла:
— Не говори так, сестра… они… они все мертвы, они должны были выжить, так много людей… мертвы.
— И что с того, почему ты так боишься? — парировала Марлина. — Их смерть имеет к тебе какое-то отношение?
— Я…
Темноволосая девушка не дала Серафине времени на ответ, продолжая выносить свой холодный вердикт:
— Ты думаешь, что нет. Конечно, ты думаешь, что нет. Но почему же твоя невероятно чуткая интуиция подсказывает тебе, что, похоже, ты снова что-то испортила?
— …
Рука Серафины, державшая воротник Марлины, сжалась и начала дрожать всё сильнее. Её губы шевелились, но она не могла вымолвить ни слова.
А Марлина не проявила к сестре никакой жалости.
— Серафина, как ты думаешь, почему господин Ансель использует собственные средства для помощи беднякам? Почему после того, как он взял на себя управление территорией Красного Мороза, он постоянно тратит свои ресурсы?
В её сердце поднялся тот же гнев — негодование, которое невозможно было оспорить, обида, рождённая невежеством. Эта ярость заставила уголок рта Марлины дёрнуться, обнажив улыбку, полную несравненной насмешки.
— Даже ты могла бы додуматься принудить дворян оплатить все закупки угля. Почему господин Ансель не заставил их использовать свои ресурсы для преобразования территории Красного Мороза?
Тело Серафины яростно содрогнулось, когда холод и страх, грозившие поглотить её, начали распространяться по всему её существу.
— Серафина, ты такая глупая, достаточно глупая, чтобы верить, что всё можно уладить переговорами и что все задачи можно идеально выполнить, просто подписывая документы.
Марлина, которая уже была в курсе, занесла над сестрой мясницкий нож.
— Я скажу тебе почему…