От прикосновения тонких пальцев возлюбленного к её коже Серафина слегка вздрогнула. Она недоумевала, зачем Ансель расстегнул её воротник, но тут почувствовала, как шею вновь охватило лёгкое сжатие, однако… это было иначе.
Это был не тот ошейник с электрошоком, который она носила обычно.
Неужели… неужели это…
— Очень хорошо, открывай глаза.
Щёки Серафины вспыхнули, когда она открыла глаза и увидела, как Ансель застёгивал такой же ошейник на собственной шее.
— Ан… Ансель… — голос девушки дрожал от необычного волнения. — Это… это…
— Это мой подарок тебе.
Ансель взял Серафину за руку и направил её руку к ошейнику.
— Почувствуй гравировку здесь.
С совершенно пустой головой Серафина под руководством Анселя провела пальцами по углублениям на ошейнике — казалось, это была линия выгравированных букв.
— «Посвящается моей любви».
Ансель обнял Серафину за талию и прошептал:
— Это слова, выгравированные снаружи. Внутри их больше… Ах, мне следовало дать тебе прочесть их до того, как я надел его. Я так хотел сделать тебе сюрприз, что не подумал об этом. Прости, Серафина.
Девушка поспешно расстегнула ошейник — от волнения и спешки у неё ничего не получалось, пока Ансель с улыбкой не помог ей снять его.
Сердце Серафины бешено колотилось, когда она с нетерпением осмотрела внутреннюю сторону ошейника, где надпись была гораздо длиннее, почти заполняя всю поверхность.
«Моей дражайшей Серафине — это доказательство твоей вечной связи со мной и мой нерушимый обет никогда не оставлять тебя…»
«…Ансель Гидрал».
Серафина прошептала слова, начертанные внутри ошейника, и её глаза наполнились сияющими слезами.
— Серафина, однажды я сказал, что когда ты носишь кольцо главы пакта, моё сердцебиение будет у тебя на кончиках пальцев, — Ансель нежно погладил её по лицу.
— Тогда это было метафорой, но теперь я воплощаю её в реальность.
Он бережно надел ошейник ей на шею, его прикосновения были тщательными, а затем он произнёс с огромной нежностью:
— Через этот ошейник ты всегда будешь чувствовать моё сердцебиение, мой пульс, моё присутствие — всё будет у тебя под рукой.
Как только Ансель закончил говорить, слова на внутренней стороне ошейника слегка потеплели, а затем… Серафина почувствовала это: успокаивающий, мягкий ритм, который погрузил её в чувство безопасности, настолько глубокое, что она могла бы уснуть без тени тревоги.
Пульсация, казалось, слилась с биением её собственного сердца, блаженное и надёжное ощущение исходило от ошейника, разливаясь по всему телу. Она положила руку на грудь Анселя, чувствуя сердцебиение, которое совпадало с тем, что отдавалось у неё на шее, приближая Серафину к Анселю… ближе, чем когда-либо прежде.
Она любила отдыхать на груди Анселя после дневной усталости, засыпая под мерный, сильный стук его сердца. Теперь этот ритм сопровождал её постоянно, каждый подъём и спад, каждая вибрация наполняли Серафину невыразимой силой, бурлящей в её венах.
Ансель обнял ошеломлённую Серафину и прошептал ей на ухо:
— Серафина, пока ты существуешь, ты — доказательство моей жизни.
— Ан… сель.
В этот момент Серафина лишилась дара речи. Она не целовала его страстно и не кричала от радости; вместо этого она прильнула к Анселю, постоянно шепча его имя.
— Ансель… Ансель…
Ошейник… предмет исключительной важности для Серафины.
С него началось её приручение, и им же оно закончится.
Это была её решимость хранить верность Анселю, даже ценой собственной жизни, и причина необъяснимой благосклонности Анселя к ней.
Её преданность и помощь Анселю начались с этого ошейника, но им не будет конца.
Девушка снова потянулась, чтобы коснуться выгравированных слов на внешней стороне ошейника.
— «Посвящается моей любви».
Это был достойный ответ на её преданность Анселю.
Обнимая Анселя, Серафина испытала беспрецедентное спокойствие.
Хаотичные мысли, некогда терзавшие её разум, рассеялись, оставив её наслаждаться мерным ритмом его сердца, не желая ничего, кроме как блаженно уснуть в его объятиях.
До неё дошло, что… это и есть воплощение счастья.
Без пылких эмоций или жгучих желаний, лишь безмятежный покой, от которого мир казался чудесным и утешительным.
— Ансель… — мечтательно прошептала Серафина, прислонившись к его плечу. — Можешь… можешь называть меня другим именем?
— …М?
— Ты называешь Равенну Венной, почему бы тебе не называть меня более интимно?
— Вот как… — Ансель усмехнулся, нежно поглаживая Серафину по волосам. — Тогда, может, мне называть тебя… Сери?
Девушка вздрогнула от восторга, слегка извернувшись, чтобы обнять Анселя крепче, словно желая слиться с ним воедино.
— Можешь сказать это ещё раз… пожалуйста? — мило попросила она, игриво покусывая его за ухо.
— Сери.
— Да! Ещё… ещё раз, пожалуйста!
— Сери.
— Хи-хи… Ещё, ещё!
В этот раз комнату не наполняли жаркие чувственные сцены, лишь двое глупых влюблённых — один терпеливо повторял её ласковое прозвище, а другая блаженно умоляла его продолжать.
***
Тем временем хрупкая марионетка, сидящая с подтянутыми к груди коленями внутри шкафа, не сводила глаз, хотя и не желала видеть происходящее перед ней.
Даже когда Ансель заставлял её смотреть на их с Серафиной «битвы» всю ту ночь, она никогда не чувствовала такого нежелания.
И всё же, одновременно с этим… её нынешние эмоции были результатом не только этого предвзятого отношения и боли, которую оно приносило.
Она не была из тех, кто бесконечно упивается жалостью к себе, оплакивая свои нынешние горести, не предпринимая никаких действий.
Напротив, то, что Равенна находила сейчас ещё более невыносимым и неприемлемым… был вред, причинённый Анселем — вред, о котором не знала Серафина, и даже сам Ансель.
Вред…
Как и описывала Аннелиза, даже используя свои чувства к Серафине, Ансель не колебался, эксплуатируя её, даже не осознавая этого.
Если бы дело было лишь в том, чтобы оставить её позади в качестве простой мести или жестокого развлечения, Равенна, возможно, смогла бы… смириться с этим.
Однако Ансель не был таким человеком.
Всё, что он делал, он делал с определённой целью. Даже в тот момент, когда он всем сердцем и без остатка выражал свои чувства Серафине, он не забывал… использовать этот пробел в своих эмоциях, чтобы плести интриги против неё, против других и против всех тех, кого он считал врагами.
Равенна чувствовала, что даже Аннелиза не уловила сути проблемы, как и никто другой.
И всё же, как ни парадоксально, она оказалась нежеланной, презираемой и неквалифицированной.
Равенна не считала себя трагической фигурой; она прекрасно осознавала, что её страдания — дело её собственных рук. То, что мучило её, что делало её бессильной и причиняло боль, была реальность, в которой она ничего не могла изменить.
Тем не менее, Равенна, ты всё равно должна действовать.
Даже если Ансель не нуждается в тебе, даже если ты неквалифицирована, у тебя есть причины, которые заставляют тебя действовать.
Она заставила себя открыть глаза, чтобы увидеть Анселя таким, какой он есть сейчас, увидеть Гидрала, который, несмотря на то, что всем сердцем посвящал свои чувства девушке в своих объятиях, всё ещё бросал насмешливый взгляд в её сторону.
Эта насмешка, эта неосознанность, эта ненормальная перемена — вот причины, по которым ты должна действовать.
В этой спальне лежат двое влюблённых, связанных сердцебиениями, и одно разбитое сердце.