«Ансель из Гидрала столкнул меня с жестокой истиной: моя жизнь — лишь подделка, моё существование — просто набор деталей, а мои стремления лишены всякого смысла. Даже ты... даже я пришла к осознанию этого».
Ансель прекрасно понимал: если бы Равенна не пережила всё это на собственном опыте, а лишь наблюдала со стороны... она не впала бы в отчаяние, как Хелен.
Разница между простым зрителем и тем, кто погружен в пучину, огромна, особенно в ситуации, граничащей с саморазрушением.
Хелен поглотило отчаяние, её преследовал неумолимый натиск Анселя, но Равенна... у неё оставалось пространство для независимых, хладнокровных размышлений, передышка, позволявшая дышать.
Она смогла вырваться из всепроникающей атмосферы отчаяния, используя свой интеллект, способный понять Анселя, поспевать за ходом его мыслей, чтобы анализировать, деконструировать и осознавать —
Подобно Серафине, прошедшей через бесчисленные испытания и глубокие обиды, но всё ещё верящей в изначальное добро и твердо придерживающейся своего морального компаса, даже став правительницей в погоне за эволюцией и силой.
В той бездне отчаяния она нашла крупицу света... которая укрепила её решимость, сделала её непоколебимой.
— Но с чего вдруг решено, что мои убеждения, мои идеалы — целиком и полностью навязаны мне?
Встретившись лицом к лицу с самой собой, павшей, исполненной негодования ко всему сущему, Равенна Циглер произнесла это без тени замешательства или робости.
— Кто может с уверенностью заявить, что данное свыше — обязательно ложно?
— Как ты можешь полагать, что я, не способная достичь этого сейчас, не смогу достичь этого в будущем?
В мастерской алхимика печь бездействовала, но живой горн выдыхал волны жара, выковывая неразрушимое божественное оружие из сырья страданий и отчаяния.
— Если я не могу направить их верно сейчас, значит, я буду размышлять и учиться; я погружусь в их среду, приближусь к человечности, которую презирал дьявол, к той сфере, куда мне ещё предстоит войти.
— Даже если Башня Вавилона была спроектирована моим дедом, намеренно собравшим меня в нынешней форме, я ни разу не усомнилась в своей воле или сердце. Даже если эта жизнь была дарованным замыслом, за эти пятнадцать лет я ни разу не почувствовала боли от этого — если это не моя истина, то что тогда?
— А если моя вера была пуста с самого начала...
Равенна дернула уголком рта, одарив Хелен насмешливой и высокомерной улыбкой:
— Мне правда интересно, почему ты оказалась в таком положении... Даже ты, верящая, что возродилась через саморазрушение, всё ещё гонишься за этим. Если это пустота, если это не стремление твоей истинной воли, то почему после возрождения ты хранишь это как зеницу ока?
Глядя на Хелен, чей облик становился всё более застывшим, а безжизненные глаза дрожали, Равенна Циглер — у которой не было ни друзей, ни наставников, ни компании, и которая непрестанно совершенствовалась, впитывая знания в бесконечной тьме и одиночестве на протяжении трёх полных лет... — словно кузнец, высоко поднявший молот, нанесла решающий, определяющий удар по наковальне.
Искры, что разлетелись в стороны, были тем проблеском света, который она нашла в абсолютном отчаянии и невзгодах!
— Когда дед задал тот вопрос, не было ни наставлений, ни предопределения, ни ложных маяков, расставленных для меня.
Её слова были взвешенными, обычно безразличный голос теперь звучал мощно и резонировал, переполненный страстью.
— В тот миг, когда я устремила взор к небесам, я сказала себе:
— «Я изменю этот мир!»
— Это я, Равенна Циглер, никогда никем не созданная и никогда никем не уничтоженная... такова решимость моего существа!
Ансель не мог не восхититься лучезарным блеском в глазах Равенны, вздохнув в изумлении.
Подобно тому, как он сам столкнулся с реальностью необходимости стать злодеем, этот проблеск света —
Именно поэтому Равенне Циглер было суждено стать героем.
Но затем...
— Как же это отвратительно.
Юный Гидрал пробормотал это себе под нос.
Слава и величие героя не имели к нему никакого отношения. Каких бы успехов ни достигла Равенна в будущем, ему было на них плевать.
Его единственной заботой было то, действительно ли его подруга дорожит им.
И ответ... был отрицательным.
В этом ослепительном сиянии не было места для него, холодной и темной ползучей твари.
Три года назад юный Ансель уже всё понял.
Он осознал, что Равенна будет опечалена не потерей друга, а потерей «опоры, способной воплотить её идеалы».
Воистину... величие, которое одновременно эгоистично и жестоко.
Поэтому тогда Ансель также ясно понимал, что Равенна, как свидетель, скорее всего... не сломается окончательно.
И это была возможность, которую Ансель оставил для Равенны.
Независимая, решительная, несломленная и сияющая Равенна, которая полностью оставила его... также имела шанс на существование.
Что касается другой, Хелен, это возвращает нас к предыдущей теме — достаточно ли нынешняя Хелен... лояльна?
Нет, ещё нет. Поскольку она — тоже Равенна, она обладает... чертами, которые присущи Равенне в данный момент.
Возможно, однажды, ведомая судьбой, она пробудится и станет Равенной настоящего.
Поэтому Ансель должен быть таким же жестоким, как Эйлин, таким же... абсолютным.
— Только та Хелен, что саморазрушилась до такой степени, что убила своё прошлое «я», только павшая Хелен, способная убить своё прошлое «я», произнесшее эти слова, является... абсолютно лояльной, абсолютно заслуживающей доверия.
В таком случае, если Равенна выживет, Ансель получит достаточно сильного «партнера». Хотя она презирает Анселя, каждый её аспект будет полностью контролироваться им. И, став свидетелем всего этого, она поймет, что только Ансель может по-настоящему помочь ей, и этот факт не изменится, что бы ни случилось.
Такая Равенна ещё дальше от того, чтобы стать главой пакта, но это ничего, это последний шанс, который Ансель дает своей бывшей подруге, последнее... исполнение.
С этого момента всё кончено. Более того, как только Равенна, столкнувшаяся с реальностью, станет его временным партнером, у него будет сколько угодно времени, чтобы приручить её и превратить в то, что ему нужно.
А если выживет Хелен, то, без сомнения, она станет последовательницей, более лояльной к нему, чем Серафина, дочерью, которая никогда его не предаст, а по таланту и способностям она ничем не отличается от Равенны. Единственная разница в том, что... она больше не герой, больше не Равенна Циглер, а Хелен, рожденная исключительно для Анселя.
Каким бы ни был исход, для Анселя всё хорошо, нет ничего плохого, просто... в конечном итоге, что-то будет потеряно.
Вот почему в ту ночь Ансель мог сказать Серафине —
С самого начала он был в непобедимой позиции.