С того самого момента, как Равенна впервые взглянула на этот мир с любопытством и пылом, она лишилась всех иных путей.
Она утратила право выбора.
И лишь спустя десятилетие, проведённое в погоне за своей страстью — без тени усталости, наслаждаясь ею, словно сладостным лакомством, — она увидела тяжелейшую из истин на том трепещущем свитке.
Её жизнь была вылеплена. Точно так, как говорил Ансель… Пятнадцать лет жизни Равенны Циглер стали величайшим шедевром Эйлин.
Идеалист, которого боялись даже Хендрик и его соратники.
Марионетка безучастно смотрела на старейшин перед собой, называя про себя каждого из них, их специализации, направления их исследований. Она бесчисленное множество раз искала их совета за эти пятнадцать лет, черпая в каждом из них убеждённость и силу, твёрдую, как сталь.
Теперь, вспоминая гнев, шок, недоумение и скорбь Хендрика, Ронгер и других старейшин, когда она принимала те жертвенные решения… Равенна поняла: она должна была осознать это ещё тогда.
Эти эмоции были вызваны не вопросом: «Равенна, почему ты стала такой?», а скорее… «Равенна, почему ты не стала той, на кого мы надеялись?».
Потому что их наставник Эйлин, в отличие от неё, никогда не принёс бы в жертву других; он жертвовал лишь собой.
И… своей собственной кровью.
Миниатюрная учёная осела у двери, её губы дёрнулись. Абсурдная реальность подталкивала её к смеху, но в то же время в её рушащемся сознании рождалось желание крушить всё вокруг; утончённые черты лица исказились от этого противоречия.
Она думала, что неудача Эйлин заключалась в его чрезмерной доброте, в нежелании жертвовать другими ради своих целей, но оказалось… что именно её принесли в жертву.
— Равенна… ты, сначала… успокойся немного.
С дрожащими губами и холодом, пробежавшим по спине, Хендрик попытался успокоить Равенну, которая, казалось, была на грани полного краха:
— Послушай, это неправда, истина не такова… мы никогда не думали обманывать тебя, учитель… он не мог…
— Вы… действительно никогда не обманывали меня.
Фиолетовые глаза марионетки отражали лица присутствующих, но взгляд её был расфокусирован, не задерживаясь ни на ком, словно тусклый драгоценный камень, вставленный в оправу.
— Потому что всё, что вам нужно было сделать — это оставаться верными самим себе.
Пятнадцатилетнее творение Эйлин, восхваляемое Анселем, было изысканным в своей сути… ложью, которая не строилась на лжи.
В глазах Хендрика и остальных самоубийство Эйлин было призвано создать возможность для возвышения Башни Вавилона, прокладывая путь к приходу нового мира. Не произнеся ни слова о Равенне, его ученики погрузили её в среду, где не было ничего, кроме этого идеала.
Любые мысли о том, чтобы позволить ей жить как обычному ребёнку, были развеяны смертью наставника и упорством самой Равенны. Они были рады видеть, как в сердце Равенны пустила корни неизгладимая вера, и их потворство лишь углубляло её погружение…
Так цикл продолжался, пока не достиг безумия.
Столь фальшивая жизнь была реальнее всего остального — безупречная и безукоризненная.
Однако был ли этот факт, эта истина тем, что привело Равенну в отчаяние? Очевидно, нет.
Потому что она прекрасно знала: Хендрик и остальные не разыгрывали пятнадцатилетний спектакль по указке Эйлин, они сами были искренне увлечены этим идеалом. Эйлин выстроил для неё фальшивую сцену, но каждый, кто выступал на ней, не считал, что играет роль.
У неё не было выбора — она была марионеткой, собранной из осколков идеала, но каждый осколок действительно сиял великолепием.
Так что же… что именно разрушило её?
— И всё же, это не значит, что вы не лгали мне.
Мисс Марионетка прошептала тихо:
— Вы все отказались от него.
В момент всеобщей паники и замешательства лишь выражение лица Ронгер дрогнуло, а затем она мгновенно побледнела. Она начала взволнованно объяснять:
— Равенна, послушай меня, я не это имела в виду…
— Хендрик.
Игнорируя слова Ронгер, марионетка просто посмотрела на Хендрика, повторяя вопрос, который задала, ворвавшись в конференц-зал:
— Скажи мне, как должна выглядеть Башня Вавилона в ваших глазах?
— Равенна, я…
Хендрик, казалось, хотел сказать больше, но его остановил опустошённый взгляд Равенны.
Он открыл рот и наконец вздохнул:
— Башня Вавилона… конечно, существует для того, чтобы изменить империю, изменить мир, реализовать идеалы учителя, наши общие идеалы. Вот как она должна выглядеть.
Он верил, что его ответ безупречен, и даже сейчас хотел добавить что-то ещё, но вид лица Ронгер, с которого сошла вся кровь, заставил его сердце невольно дрогнуть.
Что происходит, почему… почему Равенна знает о прошлом, и почему выражение лица Ронгер…
— Чтобы воплотить видение дедушки…
Ронгер закрыла глаза в мучении, в то время как остальные наблюдали, как Равенна бормочет эти слова, инстинктивно отводя взгляд от её безжизненных глаз.
— Вы все… действительно верите в это?
Её голос, лишённый эмоций, лишь чётко артикулировал слоги, подобно самому жёсткому автомату.
— Равенна! Как мы могли…
— Дать силу простому люду, наделить тех, кого не коснулось экстраординарное, мощью, чтобы владеть ею.
Слова Равенны эхом разнеслись по конференц-залу, её тон был механическим и отстранённым, но звучал подобно грому.
— Вы всё ещё придерживаетесь таких мыслей?
Глухой стук —
Ронгер рухнула, обессиленная. Некогда гордая и яркая женщина теперь дрожала, закрыв лицо руками.
И когда тема, о которой не говорили в высших эшелонах Башни Вавилона, но которую признавали все, была озвучена Равенной, в комнате воцарилась тишина.
Действительно… это была истина.
Почему же говорят, что это ложь, не основанная на лжи?
Потому что вера и пыл всех старейшин Башни Вавилона были подлинными, но со временем их направление изменилось.
Пятнадцать лет упорного прогресса обнажили реальность — не идеала, а заблуждения.
Создавать алхимические устройства для удобства, а не наделять каждого обычного человека трансцендентностью… Это был прагматичный подход, истинное воплощение видения Эйлин, как верил каждый из них.
И эти слова были произнесены самой Ронгер под влиянием Анселя.
Внутри Башни Вавилона не осталось никого, кто искренне жаждал бы будущего, которого желал Эйлин.
— Кроме Равенны.
Кроме неё, собранной по кусочкам марионетки, гонящейся за призраками.