Чжао Хай стоял посреди своего дворика.
В руке он держал саблю — привычного ему танского образца. Но сейчас он походил на новичка: сжимал её и раз за разом рубил перед собой.
В нефритовой табличке, что дал ему старейшина Инь, были подробно описаны все основные приёмы сабли. Рубить, сечь, подрезать, отбивать, давить, колоть, смахивать, подметать — всё там было. И даже то, как держать саблю, сколько силы вкладывать в хват, было расписано до мелочей.
Пока не начал упражняться, Чжао Хай и не знал, сколько премудростей в этом деле.
Возьми хотя бы хват: воин с саблей — не то же, что солдат. Солдат на поле боя стоит против тысяч и десятков тысяч. Его враги — не мастера. Потому он сжимает рукоять насмерть и бьёт в полную силу, желая одним ударом сразить врага.
Воин с саблей — другое дело.
Он обычно сражается с воином. Потому хват не насмерть. В каждый удар он вкладывает лишь семь-восемь десятых силы. Так легче менять приём.
Сейчас Чжао Хай начинал с самых основ.
Старейшина Инь дал ему только нефритовую табличку и велел упражняться самому. Со стороны могло показаться, что он отнёсся к этому безответственно.
Но это было вовсе не странно.
В мире культивации, когда наставник впервые учит ученика, он объясняет очень подробно. Но когда сила ученика достигает примерно стадии золотого ядра, наставник перестаёт вдаваться в детали и просто даёт ему боевое искусство — пусть сам упражняется и постигает.
Все культиваторы понимают: в мире нет двух одинаковых культиваторов. И двух одинаковых снежинок тоже нет.
То, что подходит наставнику, не обязательно подойдёт ученику. Даже если у них одинаковый духовный корень и одна техника культивации — то, что подходит наставнику, может не подойти ему.
Потому, когда культиватор достигает определённого уровня, наставник начинает учить его «пастушьим» способом — пусть сам постигает истинный смысл боевого искусства. Только так он лучше его поймёт и извлечёт из него то, что подходит именно ему.
Разумеется, сейчас Чжао Хай учил не что-то глубокое. Лишь самые основы сабли.
Такие вещи лучше всё же разбирать с наставником рядом.
Но старейшина Инь не стал объяснять — и на то были причины.
Он хотел проверить чутьё Чжао Хая.
В табличке всё было расписано подробно. Но некоторые места всё же требовали постижения. Так старейшина Инь хотел испытать чутьё Чжао Хая.
Вторая причина — испытать его характер.
Характер для культиватора крайне важен. Если сердце не твёрдо, как камень, любая техника в будущем будет даваться вдвое труднее.
А отработка самых основ сабли — занятие крайне нудное. Обычный человек не сможет упражняться долго. Тем более за один месяц довести приёмы до уровня инстинкта. Это почти невозможно.
Старейшина Инь сказал так ещё и затем, чтобы отшлифовать характер Чжао Хая.
Потому, вручив табличку, оба старейшины ушли.
Чжао Хай же не думал так много.
Раз старейшина Инь велел — он и делал. По его мнению, это было совершенно нормально.
И, честно говоря, упражнения ничуть не казались ему тяжкими.
Отрабатывая основные приёмы, Чжао Хай не ставил себе норму — сколько ударов в день сделать.
Потому что это лишь убило бы саблю.
Ты упражняешься, чтобы выполнить задачу, а не ради самой сабли.
Чжао Хай не назначал себе число ударов. Он лишь сосредоточивал всё внимание на каждом ударе.
С каждым ударом он ощущал его силу, угол, скорость, какие мышцы задействованы. Что в этом ударе ещё не так. Как сделать его быстрее, сильнее, с более совершенным углом.
Если бы старейшина Инь знал, как Чжао Хай упражняется, он бы очень обрадовался.
Потому что это и есть самый правильный способ.
Только так, шаг за шагом постигая перемены в каждом ударе, совершенствуя его, можно по-настоящему овладеть его сутью. Только так сабля Чжао Хая обретёт душу. Он сможет «оживить» её, вложить каждый удар в собственную душу, сделать его инстинктом тела.
Чжао Хай прежде, общаясь через иное искусство с разными вещами, чего только не встречал.
Порой, чтобы найти мышление той или иной вещи, ему приходилось очень осторожно настраивать своё мышление, искать шаг за шагом. Потому его дух давно был закалён.
Теперь, упражняясь с таким духом, он добивался вдвое большего с половиной усилий.
К тому же, общаясь с разными вещами, его мышление беспрерывно менялось, чтобы ощутить их состояние.
А сейчас Чжао Хай относился к приёму «руб перед собой» как к мыслящему существу, с которым нужно наладить связь.
Он настраивал тело и настраивал мышление. Чтобы исполнить этот удар полностью, совершенно.
Чжао Хай полностью погрузился в постижение этого приёма.
Тело его почти бессознательно раз за разом рубило перед собой. Одновременно мышцы, кости, угол шага — всё делало тонкие поправки.
Чжао Хай не знал, сколько ударов нанёс. Он не считал.
Он просто рубил и беспрерывно постигал.
Удар, ещё удар, ещё...
Сколько прошло времени — неизвестно. Наконец Чжао Хай остановился.
Потому что он полностью постиг этот удар.
Он нашёл наилучший угол рубящего удара, наилучший способ движения мышц, наилучший способ вложения силы, наилучший угол.
Впрочем, он остановился лишь на миг.
Затем снова начал упражняться.
Снова руб перед собой.
Но на этот раз удар изменился.
Он больше не стоял спокойно, рубя перед собой, — он менял способы.
Рубил в движении, рубил отступая, рубил в прыжке, рубил даже приседая.
Он должен был научиться наносить самый совершенный удар в любой ситуации.
Никто не тревожил Чжао Хая.
Его дворик теперь стал запретной землёй секты Владыки Сабли. Никому нельзя приближаться ближе пятисот метров. Соседние дворики секта очистила.
На втором этаже здания филиала секты Владыки Сабли стояли старейшины Инь и Ян, глядя в сторону дворика Чжао Хая.
На лицах обоих было радостное изумление.
Они не ожидали, что Чжао Хай сам до этого дойдёт.
Что он сам постиг суть приёма и то, зачем они велели ему упражняться в основах.
Ведь когда они сами в своё время отрабатывали основы, им понадобилось руководство наставника, чтобы понять, как вложить в приём душу, как «оживить» его.
Они собирались через месяц подсказать Чжао Хаю.
А теперь оказалось — не нужно.
Чжао Хай сам всё нащупал.
Честно говоря, радуясь, оба одновременно ощутили и некоторую досаду.
Учить такого смышлёного ученика — никакого чувства достижения.
Через некоторое время старейшина Ян горько усмехнулся и обернулся к Иню:
— Брат, вот уж не думал, что этот малый на такое способен. Эх, видно, мы его недооценили.
Старейшина Инь тоже вздохнул.
Но затем тихо усмехнулся:
— Да, малый и вправду умён. Но разве это плохо?
— Впредь на пути сабли он пойдёт дальше. Нам следует радоваться.
Старейшина Ян тоже усмехнулся:
— Да, следует радоваться. Этот малый — талант. Это хорошо и для нас, и для секты.
Старейшина Инь глубоко выдохнул и серьёзно произнёс:
— Сколько лет прошло, а в секте хоть и появлялись талантливые сабельщики, но ни один, отрабатывая основы, не доходил до этого сам, без подсказки.
— Хорош парень. Когда он вырастет, весь Мир Истинного Духа им изумится.
Старейшина Ян кивнул и серьёзно произнёс:
— Посмотрим, как он будет упражняться в других приёмах. Если и там сам дойдёт до этого, придётся нам изменить подход к его обучению.
Старейшина Инь подумал и серьёзно произнёс:
— Стоит. Этот малый достоин.
С этими словами они медленно вернулись в здание, и всё стихло.
А Чжао Хай в это время всё ещё был погружён в своё совершенствование.
Он уже нашёл, как в разных состояниях наносить самый совершенный рубящий удар.
Впервые он почувствовал, что сабля в его руке ожила.
Он ощутил, что сабля радуется, что она довольна.
Такое он встречал впервые.
И потому обрадовался ещё больше.
Потому что наконец подтвердил одну вещь.
С самого начала, отрабатывая этот приём, Чжао Хай пробовал относиться к нему как к мыслящему существу.
Ведь общаясь через иное искусство с разными вещами, он обнаружил: всё в этом мире словно обладает мышлением. Даже ветер. Даже пространство — нечто невидимое и бесплотное.
Потому, упражняясь с саблей, он подумал: а не является ли каждый приём сабли тоже мыслящим существом?
Только очень особым.
Чтобы наладить с ним связь, нужно довести приём до совершенства.
С этой догадкой Чжао Хай начал отрабатывать первый рубящий удар.
Чем больше он упражнялся, чем глубже постигал, тем сильнее укреплялся в своей мысли.
Потому что его сила мысли уже начала улавливать слабое колебание мышления.
Хоть и совсем лёгкое, он ясно его ощущал.
Это укрепило его ещё больше.
Он знал, что идёт верным путём.
Чем совершеннее становился удар, тем яснее он ощущал это мышление.
И вот, когда он уже мог, стоя на месте, нанести совершенный удар, он ясно ощутил ту нить силы мысли.
Но связаться с ней всё ещё не мог.
Тогда он и начал упражняться в рубящем ударе в движении.
И теперь наконец соединил свою силу мысли с силой мысли этого приёма.
Перед ним открылись особые врата пути сабли.
(Конец главы)